– Я отказа вашего не приму! Это не моя прихоть, а постановление партии! На подготовку репертуара и репетиции – три дня! У вас есть ко мне какие-нибудь просьбы… вопросы?
– Нет, – встала Галина.
– Тогда не смею вас задерживать. Огромное! Невероятно огромное количество работы, – извиняясь, прощался он.
Когда за Галиной закрылась дверь, он вычеркнул из списка, лежащего перед ним, ее фамилию, нажал кнопку вызова и спросил у вошедшей секретарши:
– Соколовой Любови Ивановне курьера посылали?
– Да, – ответила секретарша.
– И что?
– Она дверь не открыла. Сказала, что так рано никого не принимает.
– Пошлите еще раз. Скажем, часов в двенадцать, – распорядился Кононыхин, – и в сопровождении… Выберите кого-нибудь из охраны, посолиднее… Да пострашнее.
– Слушаюсь, – по-военному ответила секретарша.
«Бригада» состояла из пожилого баяниста, болезненного, и оттого неразговорчивого, постоянно глотавшего порошки из крошечных пакетиков, свернутых из кальки; гитариста с «лошадиным» лицом, до войны игравшего в кинотеатрах перед сеансами «гавайские мелодии»; маленькой и крепкой гимнастки-дрессировщицы из Московского объединения «Цирк на сцене» с простуженной макакой, которая все время надсадно кашляла; мастера художественного свиста и жонглера-чечеточника – эти были братьями-близнецами.
Городской автобус американской фирмы «Грэй хаунд», которые во множестве появились в столице в середине тридцатых годов, снаружи был наскоро перекрашен в темно-зеленый цвет, а внутри перегорожен фанерными листами. Отгороженная часть служила гримуборной и костюмерной.
Шел дождь. И без того разбомбленная дорога была размыта, и автобус трясло так, что усидеть внутри него можно было только держась за поручни.
Музыканты прижимали к себе инструменты. Все молчали. Неприспособленная к таким дорогам машина давно была разболтана, и потому дождевая вода сквозь все щели лилась в салон. На полу образовалась большая лужа, которая волнами, в зависимости от того, на какой бок заваливался автобус, перемещалась по салону.
Галина устала каждый раз поднимать ноги и положила их на ящик с реквизитом, стоявший в проходе.
– Галина Васильевна, – обратился к ней один из братьев-близнецов, – хотите мои сапоги? Они резиновые.
– Спасибо, – отказалась Галина.
– Вы не гордитесь, – настаивал брат, – сколько нам еще ехать? А сапоги теплые, на байке. Возьмите.
– Я не горжусь, – улыбнулась Коврова, – просто не хочу.
– Мне дай, – сварливо попросила гимнастка.
– На, – брат снял с себя сапоги.
Гимнастка надела их прямо на туфли.
В колонну по два, чтобы могли проехать автомобили, шли к фронту маршевые батальоны. Впереди, на плохо оседланных лошадях, реквизированных в разоренных придорожных деревнях, ехали командиры. Стали попадаться трофейные немецкие автомобили с наскоро замазанными опознавательными знаками и изготовленными на дощечках советскими армейскими номерами.
– Во! – обрадовался брат-близнец, поджавший под себя ноги в толстых вязанных носках. – Трофейные!
– Где? – встрепенулся его брат.
– Вот… темно-синий… – брат, отдавший сапоги, показал на большую легковую автомашину, поравнявшуюся с ними. Рядом с шофером гордо восседал капитан с черными чапаевскими усами, концы коих были заботливо закручены вверх.
– Большая! – завистливо оценил машину брат-чечеточник. – Человек семь свободно сядут.
– Да ну, – презрительно махнул рукой шофер автобуса, – она задницей по каждому бугорку шкрябать будет. На такой только по Тверской кататься. Подвеска низкая.
– Ездит же! – возразил брат-чечеточник.
– Ну, это до поры до времени… – радостно ухмыльнулся шофер, предвкушая, как трофейный автомобиль сядет где-нибудь на кардан.
– Долго еще? – страдальчески морщась, спросил баянист.
– Скоро, товарищи. Скоро уже! – подал голос «администратор» – незаметный человечек в странном полувоенном одеянии: на нем были командирская гимнастерка без знаков отличия и обычные темные брюки, завершавшиеся сандалиями. – Вот уже Толмачево проезжаем…
Автобус въехал на главную «улицу» совершенно сожженной деревни. Администратор остановил машину и побежал уточнять дорогу к сколоченному из обгоревших досок навесу, перед которым стояло несколько «эмок» – явный признак если не штаба, то, по крайней мере, командного пункта. Оставшиеся в автобусе артисты, пользуясь покоем, достали свертки с провизией и начали есть.
Галина смотрела в окно на женщин, вытаскивавших из-под обломков сожженного дома закопченную железную утварь: чайники, кастрюли, котел, сгоревшие часы-ходики. Все извлеченное с пепелища женщины складывали на бричку, запряженную лошадью, на которую не покусился бы не один интендант тыловой службы.
Дождь прекратился.
– Мы-то уже привыкли, – кивнул на копошащихся женщин подсевший к Галине на ящик с реквизитом брат, который презентовал гимнастке свои сапоги, – поначалу такого насмотрелись, а сейчас привыкли. Мы же на фронт с самого войны ездить начали. Такого насмотрелись! – повторил он. – И под бомбежками были. Ее осколками ранило… – он кивнул на кашляющую обезьяну, – вы, если что, у меня спрашивайте.
