Галина не успела ответить. В автобус, хлюпая промокшими сандалиями, ворвался «администратор».
– Километров пять осталось до расположения! – сообщил он. – Трогай!
Автобус взревел мотором и медленно, буксуя в глубокой грязи, поехал.
Женщина-погорелица, которая только что извлекла погнутую крышку от бака, повернула голову на рев мотора и встретилась взглядом с Галиной, смотрящей на нее из окна автобуса.
За время войны и эвакуации она увидит много горя, но эту первую встречу с войной, этот взгляд и эту закопченную крышку от бака Галина запомнит на всю жизнь.
Кузов грузовика с опущенными бортами был сценой. На «сцене» на раскладных стульях уже сидели гитарист с баянистом. Оба были во фраках. Из автобуса, вплотную подогнанного к грузовику, вышла Галина и, поддерживаемая «администратором», взошла по деревянной лесенке на «сцену».
Взойдя, она расправила шлейф концертного платья, подняла голову и замерла от ужаса. На большой поляне перед грузовиком, прямо на земле, сидели, лежали, привалившись друг к другу, солдаты… Человек сто. Их только что, перед концертом, вывели из окопов.
Потом, после выступления, на офицерском банкете, Галине расскажут: почвы здесь глинистые. Во время дождя глина раскисает, а потом на солнце мгновенно сохнет, земля превращается в такы́р[86] и становится такой твердой, что ее и киркой не взять, а вся измазанная глиной одежда деревенеет и становится белой.
Это ей объяснят потом, а сейчас она увидела людей, чья одежда и кожа были покрыты белой твердой коростой. Они были похожи на прокаженных.
Музыканты заиграли вступление, и, очнувшись, Галина запела севшим от спазм голосом:
Часть красноармейцев зааплодировала началу, узнав популярный тогда романс из Галиного фильма[87], – и Галина продолжала:
Но допеть до конца ей было сегодня не суждено… К поляне подъехала вереница камуфлированных легковых машин. Из первой вышел высокий генерал. Высокий по росту и по званию.
– Смирно-о-о! – заорал полковник, сидевший в первом ряду среди других командиров на разномастных поленьях. Красноармейцы зашевелились, вставая…
– Товарищ командующий! – начал докладывать подбежавший полковник.
– Что здесь происходит? – прервал его командующий.
– Концерт! – отрапортовал полковник.
– Кто разрешил вывести людей из окопов?
– Была телефонограмма[88] из политотдела армии. – Полковник продолжал держать руку у козырька фуражки, отдавая честь.
– Батальон вернуть на позиции. Вас я предупреждаю о неполном служебном соответствии, – приказал командующий.
– Была телефонограмма, товарищ командующий, – тихо возразил полковник.
Командующий посмотрел на свою свиту, как бы ожидая от нее помощи в обуздании строптивого полковника. Но, видимо, решил справиться сам, потому что, повернувшись, сказал:
– Вы, впрочем, можете остаться. Послушать концерт наедине.
Генерал равнодушно взглянул на «сцену» и пошел к блиндажу, у входа в который стоял часовой. Там был штаб дивизии. За командующим шла, посмеиваясь, его свита.
Полковник дождался, когда командующий вошел в блиндаж, повернулся к батальону и скомандовал:
– Все! Концерт окончен. По окопам!
– Первая рота за мной!
– Третье отделение ко мне!
– Рота, стройсь! – закричали младшие командиры, и войско потянулось на передовую.
– Тимошкин! – окликнул расстроенный полковник лейтенанта, который, судя по незамызганной одежде, служил по тыловой части. – Обустрой товарищей артистов.
И, махнув рукой, побежал к штабу вслед за командующим.
– Как нехорошо получилось! – сказал лейтенант, подходя к грузовику. – Командующий шутить не любит.
– А кто он? – спросила, спускаясь, Галина.
– Товарищ командующий? – удивился лейтенант. – Генерал-лейтенант Павловский Константин Георгиевич! Идемте со мной – размещаться.
Они подошли к двум блиндажам, спрятанным в поросшем лесом овраге. Лейтенант нес чемоданы Галины. Остальные артисты несли свои пожитки сами.
– Товарищ лейтенант, – спросил аккордеонист, – а вечером концерт будет?
– Не знаю! – покачал головой лейтенант. – Думаю, нет. Командующий как приезжает, так обязательно наступление начинается.
И точно – над их головами вдруг засвистело и зачавкало. И сразу же, там, за лесом, где были позиции немцев, взорвался первый снаряд, потом еще, а потом все слилось в один сплошной рев канонады и разрывов.
– Что я вам говорил? – радостно сказал лейтенант. – Это ваше жилище, – лейтенант кивнул на норообразный вход в землянку, при виде которого аккордеонист и гитарист расстроенно вздохнули.
