– А это блиндаж товарища Ковровой. – Лейтенант помолчал и добавил редко употребляемое им, а потому с особым удовольствием выговариваемое слово: – Ин-ди-ви-дуальный!
– Товарищ лейтенант, – снова подал голос аккордеонист, – отчего же вы штаб в селе не располагаете? Ведь удобнее же.
– Товарищ командующий запретил, – пояснил лейтенант, – приказал все штабы дивизий располагать вне населенных пунктов. Толмачево проезжали?
Артисты молча кивнули.
– Еще вчера стояло. Немцы его разбомбили, думали: штаб! А штаб три дня назад сюда перевезли по приказу товарища командующего. Ну, вы располагайтесь пока… – Он нырнул в блиндаж с чемоданами Галины и тотчас появился снова. – А вечером, если у нас успех будет, пожалуйте на банкет.
«Индивидуальный» блиндаж был просторен. Из мебели: кровать металлическая, но с матрасом, к тому же застеленная чистым бельем, стол, невесть откуда взятый умывальник с зеркалом, самодельный крашеный деревянный стол и два венских стула[89]. На бревенчатой стене висела картинка в латунной рамке, а на столе в гильзе от снаряда стоял букет полевых цветов. На картинке, которая на самом деле оказалась раскрашенной от руки фотографией, были изображены две девочки в платочках, обнимавших ствол березки.
На столе стояло покрытое марлей ведро и рядом с ним на железной тарелке булка белого хлеба из солдатской пекарни. Галина сняла марлю: ведро было полно меда. Она улыбнулась, оторвала от булки кусочек, макнула в мед и стала есть.
Атака была успешной. В штабном блиндаже накрывали стол. Во главе стола помещался полковник, рядом с ним посадили Галину, а дальше вперемешку сидели артисты и офицеры штаба. Полковник был возбужден недавним боем, выговором командующего и выпитым спиртом.
– Товарищи! – встал он со своего места. – Выпьем за войну! Да! – упрямо повторил он. – За войну! Если бы не война, сидел бы я когда-нибудь рядом с Галиной Васильевной? А сейчас – пожалуйста! Вот она… Галина Васильевна Коврова! Народная артистка! Рядом сидит! А потому что война! Вот за нее я и хочу выпить! Вообще войны бояться не надо! Надо уметь на ней жить! Вот я умею! И Тимошкин умеет! Умеешь? – спросил он у лейтенанта-тыловика, который в это время резал мясо, очень похожее на конину.
– Так точно! – ответил лейтенант.
– Пережигин… а ты? – обратился он к своему начальнику штаба, лысоватому полковнику.
– Что я? – переспросил лысоватый.
– Ты умеешь на войне жить? – настаивал полковник.
Начальник штаба пожал плечами:
– Завтра немцы контратаковать будут. Вот завтра и посмотрим, как мы умеем жить.
– Клещ ты штабной, а не командир, Пережигин! – расстроился полковник. – Ну да ладно! За войну!
И он повернулся к Галине, чтобы чокнуться с ней.
– Я за войну пить не буду, – спокойно сказала Галина.
– Почему? – обиделся полковник.
– Не хочу, – пожала плечами Галина.
– Это потому, что вы не понимаете, – полковник опрокинул стакан и сел на стул, – война – это такая штука… – он щелкнул пальцами, – на войне человек проявляется! Раскрывается! Вона… предателей сколько… перебежчиков! А кем они были в мирное время? – Он пьяно прищурился.
Галя молчала.
– Не знаете? – закачал головой полковник. – А я скажу… простыми, как говорится, советскими людьми!
– Вы давно на фронте? – спросила его Галина.
– С двадцать четвертого числа. Я же кадровый! – гордо ответил командир дивизии. – Майором начинал.
– В Белоруссии были? – сжимая руки, продолжала расспрашивать Галина.
– А как же! – удивился полковник. – Всю прошел. Попой к Москве.
– У меня муж пропал, корреспондент, – сказала Галина, – как раз в Белоруссии.
– Пропал – найдется! – махнул рукой полковник. – Как фамилия?
– Туманов. Кирилл Туманов! – У Галины перехватило дыхание.
Полковник нахмурился, вспоминая.
– Нет, – выдавил наконец из себя, – не встречал.
– А может, что-то слышали? С ним был фотокорреспондент… такой толстый… Миша.
– Не слыхал. Точно. Если бы слыхал, запомнил бы, – серьезно ответил любитель войны. – Играй! – махнул он рукой гитаристу. – А ты пой! – обратился он к другому Галиному аккомпаниатору. – Раз Павловский концерт отменил, проведем его здесь.
– У меня весь голос в аккордеон ушел, – пояснил аккордеонист, – не пою… Вот Алик, – кивнул он на гитариста, – начинал как мастер художественного свиста.
– Свисти! – приказал полковник, вынимая из кобуры «ТТ» и укладывая его рядом с бутылью разведенного спирта на стол.
Лазарев неслышно подошел сзади и взял пистолет. Испуганный аккордеонист развернул меха инструмента, а бывший мастер художественного свиста встал и засвистел «Утомленные солнцем».
Галина встала и вышла из штабного блиндажа.
Провожал ее все тот же лейтенант Тимошкин. Он светил ей под ноги фонариком с синим фильтром.
– Вы не обижайтесь на товарища полковника, товарищ Коврова. Он, когда выпьет, совсем дурной становится.
Светомаскировочный фонарик давал так мало света, что Галина была вынуждена взять лейтенанта под руку.
– Скажите, почему ваши солдаты измазаны? – спросила она, памятуя о том ужасе, который она испытала, выйдя на «сцену».
