– Ой, это! – хохотнул Тимошкин. – Тут… на этом месте, оказывается, залежи белой глины. Из нее тарелки делают. В Толмачево даже заводик был кооперативный по производству – тарелок там… горшков, кувшинов… Немцы разбомбили. Ну, вот… мы же здесь оборону уже десять дней держим, и все наши окопы, ходы сообщения и прочая фортификация в этой глине выкопаны. Как дождь пойдет, глина эта сразу же раскисает и в обмундирование впитывается, а на солнце она высыхает и становится как корка, и ничего с ней сделать невозможно. Нас в армии так и зовут: «гипсовой дивизией».
Они подошли к Галининому блиндажу. В темноте возле него смутно виднелась какая-то фигура.
– Я на всякий случай караульного поставил. Мало ли что. Фронт-то рядом, – пояснил лейтенант, – ну… спокойной вам ночи, товарищ Коврова.
Он повернулся и пошел обратно. Слабый синий отсвет через мгновение растворился в черноте военной ночи.
Галина повернулась к караульному.
– Спокойной ночи, – сказала она.
– Так точно! – ответил постовой скорее всего потому, что за недолгое время войны отвык от простых человеческих пожеланий и просто не знал, что ответить.
Галина зажгла висячий масляный фонарь, поставила его на пол рядом с кроватью, скинула туфли; не раздеваясь, легла и сразу же заснула.
Проснулась она от грохота выбиваемой дощатой двери. В блиндаж ввалился пьяный до оскотинения полковник. Портупею он снял еще снаружи и сейчас, первым делом швырнув ее в угол, начал расстегивать галифе.
– Я сейчас… – бормотал он, валясь на Галину, – я быстро… я быстро…
– Уйдите! – завизжала Галина. – Уйдите! Часовой!
– Я быстро… – бормотал полковник, пытаясь разглядеть ее мутными, без зрачков, глазами, – я быстро…
Он надавил локтем – всей тяжестью своего тела – ей на горло. Свободной рукой ухватил ворот платья и рванул его.
– Часовой! – сдавленно закричала Галина.
– Я быстро… – дышал он на нее чудовищным самогонным перегаром, – я быстро…
Теряя сознание, задыхаясь от передавленного горла, Галина нашла рядом с кроватью масляный фонарь и попыталась ударить им насильника. Удар не получился, но из фонаря на голову полковника вытекло горячее масло. И от какой-то счастливой искорки стало медленно разгораться.
Понадобилось время, чтобы полковник почувствовал боль от горящих на голове волос и гимнастерки на спине. Только тогда он отпустил Галину, вскочил и, рыча от боли, стал биться спиной о стены блиндажа, пытаясь сбить огонь.
Галина выбежала из блиндажа. Часового не было. Из блиндажа выбрался орущий от боли и злобы полковник.
– Помогите! – закричала Галина.
С шипением взлетела в воздух немецкая осветительная ракета. На какие-то мгновения все вокруг вспыхнуло белым слепящим хирургическим светом.
Галина увидела машины, солдат в конце оврага и побежала туда.
– Стой! Кто идет? – закричали в темноте. И к ней стали приближаться синие глазки светомаскировочных фонариков.
В штабном блиндаже было тихо. Галина в генеральской шинели, накинутой на растерзанное платье, сидела у стены и пыталась пить чай из железной кружки. Возле нее стоял военврач с пузырьком нашатыря в руке. У стола, застеленного картами, молча стояли Павловский и генералы его свиты. Все смотрели на полковника, сидевшего на табурете около стола. Полковник был страшен – вместо волос на голове кровоточила покрытая черной обугленной кожей округлая рана: ее смазывала какой-то мазью девушка-санинструктор. Полковник тихо рычал от боли.
Другой пожилой военврач наложил на голую, тоже черную спину полковника марлевый квадрат, пропитанный мазью, и прибинтовал его к телу.
– Все? – спросил Павловский.
– Все, товарищ командующий, – ответил военврач.
– Уведите, – приказал Павловский.
Двое красноармейцев подняли полковника и, поддерживая под руки, вывели из блиндажа.
– Что с ним будет? – спросила Галина.
– На сей счет есть трибунал, – бесцветным голосом отозвался Павловский. – Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, уже хорошо, – поблагодарила Галина.
– Вас отвезут в Москву на моей машине, – сообщил Павловский, – от своего имени и от имени армии приношу вам извинения.
Галина молча кивнула.
– Я могу что-нибудь для вас сделать? – спросил Павловский.
– Мне нужно позвонить в Москву, – ответила Галина.
Павловский нахмурился.
– Это возможно? – подняла брови Галина.
– Вам – да, – принял решение Павловский, – соедините с Москвой.
– Слушаюсь, товарищ командующий, – ответил со своего места, оборудованного в углу блиндажа, капитан-связист, – какой номер в Москве?
– К-4–77–23, – продиктовала Галина.
Капитан записал.
– Заря, соедини с девяткой, – проговорил он в трубку.
– Продолжайте работать, товарищи, – приказал Павловский своим генералам.
Генералы расселись вокруг стола и, тихо переговариваясь, стали переносить в блокноты данные с оперативных карт. Пришел ординарец[90] с чаем. Расставил стаканы на блюдечках, чтобы не замочить карты, по столу.
– Ужинать будете? – подсел к Галине Павловский.
– Не могу, – Галина осторожно прикоснулась к начавшему отекать горлу.
– Извините, – Павловский недовольно взглянул на военврача, так и стоявшего за Галиной. – Почему ничего не делаете?
