– Я не хочу, чтобы вы думали, сэр, будто я критикую ваш мир с враждебных позиций. Моя критика продиктована дружескими чувствами и желанием помочь. Я призрак на вашем пиру, но доброжелательный и извиняющийся призрак. Я задаю эти пытливые, неприятные вопросы, потому что не могу иначе. Так уж ли разумен выбранный вами путь? Да, вы обрели легкость, свет, свободное время. Согласен. Но если действительно существуют мириады других вселенных, о чем вы, мистер Серпентин, так ярко и образно рассказывали, и если одна из них вдруг неожиданно проникнет, подобно нашей, в Утопию, то я должен со всей серьезностью спросить: долго ли продержатся ваши легкость, свет и свободное время? Ведь речь идет о весьма тонкой – неизвестно даже, насколько тонкой – перегородке между бесчисленным количеством миров. Стоя здесь, окруженный драгоценным покоем, сэр, я почти слышу топот жадных полчищ, не уступающих свирепостью и настырностью крысам или волкам, рычание племен, привыкших к боли и жестокому обращению, призывы к отчаянным подвигам и безжалостному истреблению врага.
Мистер Айдакот внезапно оборвал свою речь и слабо улыбнулся. Мистеру Коттеджу показалось, что оратор торжествует победу. Уперев руки в бедра, он неуклюже поклонился и произнес, слегка шепелявя и косясь на мистера Дюжи:
– Сэр, я закончил.
Оратор повернулся в сторону мистера Коттеджа и скривил лицо, будто собираясь подмигнуть. Резко кивнув, словно ударяя молотком по шляпке гвоздя, мистер Айдакот, дернувшись, пришел в движение и вернулся на свое место.
Грунт не столько отвечал мистеру Айдакоту, сколько думал вслух в позе мыслителя, поставив локти на колени и подпирая рукой подбородок.
– Да, это верно, что наш мир позабыл о силе крысиных зубов, жадной неутомимости волков, слепой настойчивости ос, мух и болезнетворных микробов. Мы устранили многие силы, сокращавшие жизнь человека, но не потеряли ничего из того, о чем потом могли бы пожалеть. Страдания, грязь, унижение нас самих и других существ либо уже исчезли, либо скоро исчезнут. Однако неправда, что наш мир утратил соревновательность. Почему этот человек так говорит? У нас любой работает, не жалея сил, на общее благо и ради признания заслуг. Никто не может увильнуть от упорного труда или обязанностей, как это делали люди в эпоху Смятения, когда самые подлые и жадные жили и плодились в роскоши, пользуясь невнимательностью и непротивлением окружающих. Почему он утверждает, что мы деградируем? Ведь ему все объяснили. Ленивые и неполноценные среди нас не дают потомства. К чему пугать нас вторжениями из других жестоких, варварских миров? Ведь это мы открываем двери в другие вселенные и, если понадобится, можем снова их закрыть. Потому что у нас есть наука. Мы, когда накопим достаточно знаний, сможем к ним прийти, что и сделаем, они к нам – нет. На свободу из тюремной камеры жизни можно вырваться только с помощью знаний. Что случилось с рассудком этого человека? Земляне находятся в самом начале пути познания. Фактически они все еще пребывают на этапе страхов и табу, который Утопия тоже пережила, прежде чем обрести уверенность и знание. Этот этап наш собственный мир преодолевал во время Последней эпохи смятения. Сознание землян переполнено страхами и запретами, и хотя они уже догадываются, что тоже могли бы управлять своей вселенной, мысль об этом приводит их в ужас. Они гонят ее от себя. Им хочется верить, как это делали их отцы, будто вселенной кто-то управляет и что это лучше, чем управлять ею самим. Ведь в таком случае они получают свободу следовать своим мелочным корыстным побуждениям, не гнушаясь насилия. Пусть миром правит Бог, кричат они, а если не Бог, то конкуренция.
– Наш Бог – эволюция, – вставил внимательно следивший за выступлением мистер Коттедж.
