– Романтика и реальность – разные вещи. Лорд Барралонга один из тех беспутных, нечестивых толстосумов, что надоели самим себе и жутко надоедают другим. Им нравятся броские, пошлые эффекты. Этот человек раньше работал помощником фотографа, а когда в нашем мире изобрели кинематограф, стал подрабатывать актером кино. Он быстро освоил эту сферу отчасти по воле случая, отчасти за счет безжалостного обмана различных изобретателей. Затем занялся спекуляциями – поставками и торговлей мороженым мясом, которое у нас перевозят на большие расстояния. Из-за него продукты стали для многих очень дороги, а для некоторых и вовсе недоступны, – таким образом он и разбогател. А все потому, что в нашем мире люди добиваются богатства, как правило, не службой ближнему, а тем, что что-нибудь у ближнего отбирают. Сказочно разбогатев, он оказал кое-какие своевременные услуги нашим политикам, и те сделали его лордом. Понимаете ли вы, о чем я говорю? Ведь ваша эпоха Смятения была такой же? Вы, очевидно, не подозревали, насколько она отвратительна. Так что извините, если я рассеял ваши иллюзии насчет эпохи Смятения и ее романтики. Я только что вышел из ее праха и беспорядка, шума и безответственности, ограничений, жестокостей и потрясений, из усталости духа, убивающей надежду. Вероятно, если мой мир так привлекает вас, у вас еще появится возможность рискнуть и отправиться в него, чтобы исследовать его неустроенность. Это было бы воистину нешуточным приключением! Кто знает, что может произойти между нашими мирами? Но, боюсь, он вам не понравится. Вы даже представить себе не можете, насколько грязен наш мир. За приключениями и романтикой шлейфом тянутся нечистоты и болезни.
Наступило молчание. Мистер Коттедж ушел в себя, девочка сидела и размышляла над его словами. Наконец, он снова заговорил.
– Хотите, я скажу вам, о чем думал, пока вы говорили?
– Да.
– Ваш мир – воплощение того, о чем миллионы грезили в древности. Он чудесен! Чуден, как небеса высоко над головой. Но мне страшно жаль, что со мной нет двух моих лучших друзей и они не могут увидеть то, что вижу я. Очень странно, что я так много о них думаю. Один из них, увы, уже покинул пределы всех вселенных. Но второй все еще жив в моем мире. Вы, милая моя, ученица. Мне кажется, в вашем мире никто не прекращает учиться, однако в нашем мире те, кто стремится к знанию, стоят особняком. Мы втроем дружили, потому что продолжали учиться и не успели угодить в жернова бессмысленного, изнурительного труда, но мы были счастливы, быть может потому, что были отчаянно бедны и нередко вместе голодали. Мы любили говорить и спорить в частных беседах и в студенческом клубе, обсуждать неустроенность нашего мира и как ее однажды преодолеть. Была ли жизнь ваших студентов эпохи Смятения такой же интересной, нищенской и полной надежд?
– Продолжайте, – попросила девочка, не сводя глаз с размытого темнотой профиля мистера Коттеджа. – Я читала в старых романах именно о таком мире голодающих студентов-мечтателей.
– Каждый из нас троих считал, что высшим велением нашего времени является просвещение. Мы не сомневались, что это лучшее поприще, какое могли для себя избрать. Мы каждый по-своему постарались вступить на него, у меня это получилось хуже всех. Жизнь развела меня и друзей в стороны. Они редактировали известный ежемесячный журнал, объединявший мир науки. Кроме того, мой друг предоставлял свои услуги основательной и придирчивой издательской компании, редактировал для них школьные учебники, вел учительскую газету, вдобавок инспектировал школы для нашего университета. Он не заботился о заработках и доходе, так и не вылез из бедности, зато издатели неплохо на нем нажились. Он всю жизнь посвятил непрерывной службе и упорному труду на благо образования. За все время ни разу не взял отпуск хотя бы на месяц. Пока он был жив, я мало что знал о его деятельности, но после его смерти слышал от учителей школ, которые он инспектировал, и авторов книг, кому помогал советом, о неизменно высоком качестве его услуг, о том, с каким терпением и любовью он относился к своей работе. Утопия, где вам так сладко живется, создана подвижничеством таких людей, как он. Жизнь моего друга оборвалась при обстоятельствах, которые до сих пор терзают мое сердце. Он слишком упорно и долго работал при напряженных условиях, и ему некогда было взять отпуск. Его нервная система отказала с шокирующей внезапностью, его рассудок дал слабину, он впал в острую меланхолию и скончался. Так что все верно: старуха природа не ведает ни праведности, ни жалости. Он умер несколько недель назад. Наш общий друг, я и его жена, без устали ему помогавшая, – вот все, кто пришел на его похороны. Сегодня вечером я вспоминаю об этом событии с величайшим просветлением в уме. Не знаю, как поступают с умершими у вас, но на Земле их обычно закапывают.
– У нас их кремируют.
