Где же он провел остаток дня? Ведь куда-то он все-таки приехал, потому что проснулся в чрезвычайно удобной шикарной постели под трели певчего дрозда. Мистер Коттедж всегда утверждал, что хороший певчий дрозд даст фору соловью, но этот был настоящим Карузо. А вот ему вторит еще один! В июле! В Пангборне и Кейвершеме есть прекрасные соловьи, но они поют в июне, а сейчас июль. И это дрозды… В облаке полусонных мыслей вдруг обозначилась фигура мистера Айдакота. Уперев руки в бока, выставив вперед подбородок, он говорил поразительные вещи сидящему нагому человеку с озабоченным лицом и другим таким же фигурам. Одна из них была похожа на Дельфийскую сивиллу. Мистер Коттедж начал припоминать, что каким-то образом попал в компанию, совершавшую воскресный выезд в Тэплоу-Корт. Выходит, эту речь произносили в Тэплоу-Корте? Но в Тэплоу-Корте люди не ходят голышом. Может, это аристократы так отдыхают в своем узком кругу?
Или это все-таки Утопия? Неужели такое возможно?
Мистер Коттедж сел на постели в состоянии бесконечного изумления и воскликнул:
– Не может быть!
Кровать стояла в маленькой полуоткрытой лоджии. В промежутках между стройными колоннами из рифленого стекла виднелись снежные шапки горного хребта, а много ближе – заросли высоких кустов с бордовыми цветами. Дрозд все еще выводил рулады – славная птица славного мира. Мистер Коттедж все вспомнил. Теперь все прояснилось. Внезапный рывок автомобиля, звук лопнувшей скрипичной струны – и Утопия! Он вспомнил все: от мертвого прекрасного тела Прудди до появления лорда Барралонги на лужайке под странными, незнакомыми звездами. Это был не сон. Мистер Коттедж посмотрел на одеяло изумительно тонкой работы, на котором лежала его рука. Потрогал колючий подбородок. Мир был достаточно реален, так что неплохо бы подумать о бритье и завтраке, тем более что ужин он пропустил. Словно в ответ на его мысли по ступенькам, ведущим в спальню, спустилась улыбающаяся девушка с небольшим подносом. Нет, надо все-таки отдать должное мистеру Дюжи. Благодаря расторопности государственного мужа мистер Коттедж мог теперь насладиться утренней чашкой чая.
– Доброе утро! – поздоровался он.
– Конечно, доброе, – ответила молодая утопийка, опустила поднос, улыбнулась по-матерински и ушла.
– Конечно, доброе, а какое же еще? – повторил мистер Коттедж, на минуту задумался, опустив подбородок на колени, но затем переключил внимание на хлеб с маслом и чай.
Маленькая туалетная комната, где сброшенная им вчера вечером одежда так и лежала на полу нетронутой кучей, была чрезвычайно проста и в то же время вызвала у мистера Коттеджа чрезвычайное любопытство.
Ванна была не так глубока, как земная. Очевидно, утопийцы не любили подолгу лежать в горячей воде. Дизайн всех принадлежностей тоже был другим – проще и элегантнее. На Земле, подумал он, ремесло в основном сводится к находчивости. Ремесленник имеет дело с ограниченным набором непослушных материалов и определенными требованиями, его труд представляет собой искусный компромисс между непокорностью материала, целесообразностью и соответствием готового продукта эстетическим представлениям человеческого разума. Как приятно, например, наблюдать за усилиями земного столяра, ловко использующего текстуру той или иной породы дерева. Здесь же ремесленник имел безграничный контроль над материалом, и его труд больше не предполагал элемента находчивости. Он ориентировался только на потребности человеческого разума и тела. В этой маленькой комнате все было неброским, но в то же время идеально удобным и предназначенным для своей цели. Если вы беспечно плескались в ванне, предусмотренный на ее краю специальный желоб не позволял воде разливаться по полу.
На подносе рядом с ванной лежала большая тонкопористая губка. Выходит, утопийцы все еще ныряли за дикими губками либо выращивали их или даже (от них всего можно ожидать) вывели особый сорт, чтобы те сами поднимались на поверхность.
Раскладывая свои туалетные принадлежности, он нечаянно смахнул со стеклянной полки стакан. Сосуд упал на пол, но не разбился. Мистер Коттедж в восторге уронил его еще раз. Стакан опять остался целым.
