Поначалу, несмотря на наличие ванны и раковины, мистер Коттедж не мог обнаружить кранов, но заметил на стене несколько кнопок с черными значками – вероятно, утопийскими буквами. Он немного поэкспериментировал и обнаружил кнопки для наполнения ванны очень горячей и очень холодной водой, кнопки для теплой мыльной воды и для других жидкостей: одна – с ароматом хвои, другая – с легким запахом хлорки. Утопийские буквы заставили его на некоторое время задуматься. Он до сих пор не видел ни одной надписи. Похоже, каждая буква означала отдельное слово, но представляла ли она собой какой-либо звук или упрощенную форму иероглифа, определить было невозможно. Тут его мысли отклонились в другую сторону – единственным металлом в комнате было золото. Золота, как он заметил, в комнате было необычайно много. Золотыми были все оправы и вставки. Повсюду сверкали и блестели элегантные желтые полоски. Очевидно, золото на Утопии стоило недорого. Или здесь знали, как его производить искусственным способом.
Мистер Коттедж заставил себя заняться своим туалетом. В комнате не было зеркала, но когда он потянул за ручку, как он полагал, настенного шкафа, перед ним открылось трюмо. Позже он узнал, что в Утопии нигде нет открытых зеркал. Утопийцы считали напоминание о своей внешности неприличным. У них было принято рассмотреть себя поутру, убедиться, что все в порядке, и больше не вспоминать о своем внешнем виде до конца дня. Мистер Коттедж с крайним неудовольствием осмотрел свое небритое, облаченное в пижаму отражение. Почему уважающим себя гражданам положено носить дурацкие пижамы в розовую полоску? Извлеченные предметы туалета: щеточка для ногтей, зубная щетка, кисточка для бритья и варежка для ванны – показались мистеру Коттеджу топорными изделиями сродни дешевым поделкам из ярмарочного балагана. Наиболее убого выглядела зубная щетка. Он пожалел, что не купил новую в аптеке у вокзала Виктория.
А какой отвратительной и причудливой была его одежда!
Мистер Коттедж загорелся мыслью перенять утопийскую манеру одеваться, но взгляд в зеркало быстро его отрезвил. Тут он вспомнил, что захватил с собой шелковую тенниску и фланелевые брюки. Может, достаточно надеть их без ошейника-галстука и выйти босиком?
Он осмотрел свои ступни. По земным меркам они имели вполне сносный вид, вот только на земле их некому было показывать.
Чистенький и сияющий мистер Коттедж, одетый в белое, с открытой шеей, босой, вышел из дома навстречу восходящему утопийскому солнцу. Он улыбнулся, потянулся и всей грудью вдохнул ароматный воздух, но тут его лицо вдруг посуровело и напряглось.
Из соседнего домика для ночлега, ярдах в двухстах, появился отец Камертонг. Мистер Коттедж шестым чувством понял, что священник намерен простить ему вчерашнюю ссору или даже первым попросить за нее прощения. Какую роль он изберет: обличителя или жертвы – определялось случайной прихотью. Но в одном можно было не сомневаться: отец Камертонг обязательно испортит жемчужную ясность и блеск утра нудной кашей из личных эмоций и выяснения отношений. Чуть правее и впереди мистер Коттедж увидел ступени, ведущие к озеру. Сделав три широких шага, он сбежал вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки подряд. Возможно, это ему померещилось второпях, но он как будто услышал за спиной голос отца Камертонга:
– Мистер Амбарскре-е-еп!
Удвоив скорость движения и потом удвоив ее еще раз, он перебежал по мосту, перекинутому через оставленную ледником лощину. Сложенный из могучих валунов мост с крышей и легкими, преломляющими свет стеклянными колоннами вел к озеру. Отражаясь от граней колонн, солнечный свет распадался на красные, голубые и золотистые блики. На заросшем синими горечавками пятачке мистер Коттедж чуть не налетел на мистера Руперта Айдакота. На нем был тот же наряд, что и вчера, за исключением серого цилиндра. Мистер Айдакот гулял, заложив руки за спину.
– Привет! – сказал он. – Куда вы так спешите? Мы, кажется, поднялись первыми.
– Я заметил отца Камертонга.
– Это все объясняет. Вы испугались, что вас затащат на службу – заутреню, обедню или что-там у них еще бывает. Мудрое решение. Пусть он один за нас помолится. И за меня тоже.
Не дожидаясь ответа мистера Коттеджа, мистер Айдакот продолжал:
– Хорошо спали? Что вы думаете о реакции этого дедули на мою речь? А? Избитые увертки. Когда нечего сказать, обвиняй адвоката истца. Мол, мы с ним не согласны из чистой вредности.
– О каком дедуле вы говорите?
– О почтенном господине, который выступал после меня.
– О Грунте! Но ведь ему нет еще и сорока.
– Ему семьдесят три года. Он сам потом признался. Здесь долго живут или, вернее, влачат существование. На их взгляд, наша жизнь – судорожные, суматошные конвульсии. Однако, как сказал Теннисон, пять десятков лет Европы лучше, чем века Китая[6]. А? Он уклонился от моих доводов. Здесь, мол, край молочных рек и кисельных берегов. А мы, неблагодарные, потревожили их дрему.
– Я сомневаюсь, что они дремлют.
