По стенке впадины текла вода. Мистер Коттедж утолил жажду и вспомнил о еде, пожалев, что не прихватил из подвала ничего съестного. Он мог бы вскрыть один из ящиков, обернутых в золоченую фольгу, или сунуть в карман небольшую плоскую бутылку вина. Вино пошло бы сейчас за милую душу. Только что толку теперь об этом сожалеть. Он, как ему показалось, очень долго простоял на драгоценном выступе, внимательно изучая уходящую вниз расселину. Она выглядела вполне проходимой на всю длину. Стенки, правда, были очень гладкими, но находились достаточно близко друг от друга: в одну можно упереться спиной, а в другую – ногами.
Мистер Коттедж посмотрел на часы. Без десяти девять утра. К Геккону его вызвали в полшестого. В полседьмого он подавал во дворе завтрак. Серпентин и Кедр, очевидно, прибыли около восьми. Через десять минут Серпентин был убит. Потом – побег и преследование. Как быстро все произошло!
У него был в запасе весь день. Мистер Коттедж решил возобновить спуск в полдесятого, а до тех пор – отдохнуть. Чувствовать себя голодным в такую рань – совершенная несуразица.
Он начал спуск даже раньше намеченного срока. Первые сто футов дались легко, но потом расселина едва приметно стала шире. Мистер Коттедж заметил это, только начав соскальзывать вниз. Он проехал, отчаянно сопротивляясь, примерно двадцать футов, а последние десять пролетел в свободном падении, шмякнулся о скалу. Падение задержал еще один уступ, шире прежнего. Мистер Коттедж с гудящей от боли головой благодарно откатился от края уступа. Пара синяков – ничего страшного.
– Повезло, – прошептал он. – Удача все еще на моей стороне.
Мистер Коттедж немного отдохнул, затем, успокоив себя, что все будет хорошо, принялся исследовать очередной этап спуска и с удивлением обнаружил, что расселина под уступом совершенно непреодолима. Она представляла собой две гладкие скальные стенки на расстоянии не менее шести футов друг от друга и уходила в глубину футов на двадцать. В нее было проще броситься вниз головой, чем спуститься. Вслед за этим он обнаружил, что обратный путь тоже закрыт. Мистер Коттедж отказывался поверить: как же глупо он попался. Его разобрал смех как человека, которого после однодневной отлучки не узнала родная мать.
Смех резко оборвался.
Мистер Коттедж поочередно повторил все стадии осмотра, ощупал гладкую скалу над головой и прошептал, покрываясь холодным потом:
– Какая нелепость!
Из закутка, в который он пробрался с таким трудом и мучениями, не было выхода! Ни вперед, ни назад. Он в ловушке! Удача изменила ему.
В полдень, если не врали часы, мистер Коттедж сидел в своей нише, как сидит в кресле в промежутке между приступами боли измученный инвалид, страдающий неизлечимой болезнью, – ничем не занятый, потерявший всякую надежду. У него не было ни единого шанса из десяти тысяч, что какое-нибудь событие поможет выбраться из западни. По стене струилась вода, но не было никакой еды, даже травинки пожевать. Если не хватит духу спрыгнуть в пропасть, то впереди ждала голодная смерть. Ночью, возможно, будет холодно, но не настолько, чтобы умереть от гипотермии.
Вот к какому концу он пришел, оставив далеко позади суетливую лондонскую редакцию и домашний быт Сиденхема.
Какое странное путешествие проделали он и «желтая угроза»! Камберуэлл, вокзал Виктория, Хонслоу, Слау, Утопия, горный рай, тысячи завораживающих, дразнящих картин мира истинного счастья и порядка, долгий-предолгий полет на аэроплане через полсвета и… смерть.
Мысль броситься в пропасть и покончить со страданиями одним махом его не прельщала. Нет, он стойко примет любые мучения, пока конец не наступит сам собой. К тому же всего в трехстах ярдах соотечественники мистера Коттеджа тоже ждали своей участи. Как непостижимо и как прозаично!
В конце концов, похожий исход наступит для подавляющей части человечества. Рано или поздно человек вынужден лечь, принять мучения и предаться мыслям, сначала лихорадочным, потом все больше слабеющим, пока разум окончательно не угаснет.
В целом, как считал мистер Коттедж, такая смерть была лучше внезапной: не так уж плохо некоторое время смотреть смерти в лицо, получая достаточно времени, чтобы мысленно поставить последнюю точку в жизни, поразмыслить о бытии – и всеобщем, и своем собственном, посмотреть на жизнь отстраненным взглядом, перестав за нее цепляться, что можно сделать только тогда, когда уже ничего нельзя изменить.
