В уме наступили ясность и спокойствие. Душу охватила грустная умиротворенность, напоминающая ясное зимнее небо. Да, его ожидали страдания, он это знал, но не мог поверить в нестерпимые муки. А если ошибался – пропасть всего в двух шагах. В этом плане скальный карниз или уступ представлял собой идеальное смертное ложе, удобнее многих других. На больничной кровати боль приходит к человеку надолго, заставляя познать ее в мельчайших подробностях. Голодная смерть, как пишут в книгах, не так уж страшна. Сначала человек испытывает муки голода, наиболее острые на третий день, потом слабеет и почти ничего не чувствует. Никакого сравнения с изнуряющей пыткой раковых заболеваний и адскими болями при воспалении мозга. Смерть от голода ни капли на них не похожа. Да, он умрет в одиночестве. Но разве человек, умирающий дома в своей постели, менее одинок? Родственники приходят, шепчут: «Тише! Тише!» – что-то там делают, чтобы облегчить твою участь, но что с ними обсуждать? Ты уходишь один, своей дорогой; речь, способность двигаться и желание участвовать в разговорах постепенно покидают тебя, голоса близких тают. Человек повсюду встречает смерть и уходит один-одинешенек…
Кто-нибудь помоложе счел бы полную оторванность от людей в глубине ущелья ужасной участью, но мистер Коттедж давно вышел из того возраста, когда питают иллюзии насчет дружеских отношений. Он не отказался бы поговорить напоследок с сыновьями, успокоить расстроенную жену, но даже эти желания были скорее сентиментальными, ненастоящими. Прежде, когда ему приходилось говорить с сыновьями, он часто смущался. По мере становления их личности и взросления ему все больше казалось, что задушевные разговоры посягали на право детей развиваться без чужого вмешательства. Они тоже – он это чувствовал – робели в его присутствии, замыкались в себе. Говорят, потом сыновья сближаются с отцами, но это «потом» для него никогда не наступит. Если бы он мог хотя бы сообщить им, что с ним произошло. Вот что его тревожило. Такое сообщение оправдало бы его в глазах сыновей, помогло бы их репутации, они бы больше не думали, как наверняка думают сейчас, что он сбежал из дому, тронулся умом или даже попал в дурную компанию и был ею погублен. Они могли волноваться, испытывать беспричинный стыд или, что еще хуже, тратиться на бесполезные поиски.
Все когда-нибудь умирают. Многие люди умерли такой же смертью в причудливых местах, потерявшись в темной пещере, попав на необитаемый остров, заблудившись в австралийском буше, брошенные в подземелье и забытые там. Лучше уж умереть без душевных мук и унижений. Он вспомнил бесчисленных страдальцев, распятых римлянами на кресте. Сколько их было, воинов армии Спартака, казненных таким образом вдоль Аппиевой дороги? Восемь тысяч? Десять? Сколько негров умерли в кандалах от голода и бесчисленных других причин? Такие вещи пугают молодые впечатлительные умы, но ужасны они скорее в мыслях, чем в действительности. Чуть больше мучений, чуть меньше – какая разница? Бог не расточает страдания попусту. Распятие, колесование, электрический стул или больничная койка – исход один и тот же: ты умрешь, и мучениям наступит конец.
Как приятно размышлять о таких вещах без тени страха. Приятно, что, когда тебя застали врасплох, ты не засуетился. Мистер Коттедж с удивлением отметил, как мало его заботила при ближайшем рассмотрении мысль о бессмертии души. Он вполне допускал собственное бессмертие или, на худой конец, жизнь после смерти всего себя или какой-то части. Глупо придерживаться догм и отрицать, что какая-то доля, какой-нибудь отпечаток сознания или даже воли не продолжит существование в том или ином виде. Однако его разум отказывался представить, в какой форме это могло произойти. Такое невозможно вообразить, невозможно предугадать. Подобное развитие событий его не пугало. Мысли о жестоком наказании не приходили ему в голову, и он его не боялся. Вселенная временами казалась ему устроенной беспорядочно, но он никогда не считал ее творением сумасшедшего маньяка. Она оставляла впечатление скорее колоссальной безалаберности, нежели преднамеренной жестокости. Мистер Коттедж всегда был слабым, недалеким и подчас не очень умным, однако наказанием за эти пороки были они сами.
Он оторвался от мыслей о собственной кончине и стал думать о жизни как таковой, о ее повседневной пошлости и возвышенных упованиях. Ему было очень горько, что он больше не посетит другие части Утопии, которые во многих отношениях показывали, какой могла бы, возможно, стать Земля. Душу согревала картина того, как здесь воплощались человеческие мечты и идеалы, но ранила боль от сознания, что этот шанс отнимают у него так рано, когда он только-только начал делать свои наблюдения. Мистер Коттедж осознавал, что на многие вопросы у него пока нет ответов: о местном экономическом устройстве, любви, борьбе, – и все-таки был счастлив, что увидел хотя бы то немногое, что выпало на его долю. Эти наблюдения очистили душу и вырвали ее из беспросветности, пропитавшей редакцию мистера Стона, вновь подарили надежду.
