Получается, что верхушку карантинного утеса свернули набок и забросили в некое потустороннее пространство. Вряд ли на этот раз земляне окажутся на планете с благоприятными условиями. Скорее всего они очутились в вакууме, в межзвездном пространстве какой-нибудь неизвестной вселенной.
Что с ними в таком случае произойдет? Они превратятся в лед. Воздух мгновенно покинет легкие. Их собственный вес за счет гравитации расплющит их, переломает все кости, раздавит в лепешку! По крайней мере, их страдания продлятся недолго: успеют только охнуть, как человек, брошенный в ледяную воду.
Мистер Коттедж взвесил эти перспективы и воскликнул:
– Их вытряхнули вон! Как мышей из клетки за борт корабля!
– Я не понимаю, – сказала Лихнис, оборачиваясь к нему.
Он посмотрел на нее с мольбой в глазах.
– А теперь объясните, что сделают со мной.
Некоторое время Лихнис не отвечала: смотрела в голубую дымку, в которой исчезала широкая речная долина, – затем спросила:
– Вы хотите остаться в этом мире?
– Любой землянин хотел бы остаться в этом мире. Мой организм очищен. Почему бы не остаться?
– Наш мир вам приглянулся?
– Красота, порядок, здоровый дух, энергичность, пытливый ум – здесь есть все лучшее, чего, кряхтя и надрываясь, добивается мой мир.
– И все-таки ваши спутники все равно были недовольны.
– Я вполне доволен.
– Вы еще не оправились от усталости и очень слабы.
– Здешний воздух быстро восстановит мои силы и бодрость. В этом мире я буквально способен помолодеть. Да и лет мне, по-вашему, не так уж много.
Лихнис опять на время замолчала. Огромную долину теперь заполнила туманная синева, и за черными силуэтами деревьев на склоне виднелись только зубцы холмов, оттиснутые на фоне местами зеленоватого, местами соломенно-желтого вечернего неба. Мистер Коттедж никогда в жизни не наблюдал столь умиротворенного наступления ночи. Тишину нарушили слова Лихнис.
– Здесь, – сказала она, – не бывает покоя. Наши мужчины и женщины каждое утро просыпаются с мыслью: что нового сегодня сделать? Что еще исправить?
– Они превратили дикую планету с ее болезнями и неустроенностью в мир красоты и безопасности. Заставили дикость человеческих побуждений отступить перед единством, знаниями и властью над природой.
– И поиски ни на минуту не прекращаются, наш мир снедает жажда все большей и большей власти над природой.
– Это здоровый аппетит. Сейчас я устал, ослабел, обессилел и размяк, словно только что родился на свет. Но когда окрепну, я тоже, возможно, заражусь этой любознательностью и приму участие в великих открытиях, которые сейчас будоражат умы ваших соотечественников. Как знать?
Он с улыбкой посмотрел в добрые глаза Лихнис.
– Вам придется многому учиться.
Ему показалось, что она невольно вспомнила о собственных неудачах.
В уме мистера Коттеджа мелькнула расплывчатая мысль о колоссальных различиях, которые за три тысячи лет могли появиться в идеях и принципиальном образе мышления здешнего человечества. Он вдруг осознал, что в Утопии его разум улавливал лишь то, что он был способен понять, а ко всему, что не укладывалось в круг привычных земных представлений, оставался глух. Пропасть недопонимания могла оказаться шире и глубже, чем он предполагал. Совершенно неграмотный негр с Золотого Берега, пытающийся уяснить принципы термодинамики, и тот находился в более выгодном положении.
– В конце концов, меня привлекают не новые открытия, – сказал он. – Вполне вероятно, что мне до них не дорасти. Мне нужна здешняя идеальная, прекрасная повседневная жизнь, та жизнь, в которой все мечты моего поколения стали былью. Я хочу чувствовать себя живым. Этого мне будет достаточно.
– Вы пока что слишком слабы. Когда наберетесь сил, возможно, вам придут в голову другие мысли.
– Какие?
– Вы можете захотеть вернуться в ваш собственный мир, к прежней жизни.
– Назад? На Землю?!
Лихнис снова несколько минут смотрела на закат, прежде чем повернуться к нему и сказать:
– Вы уроженец Земли, плоть от плоти ее. Кем вы еще можете быть?
– Кем? – Разум мистера Коттеджа успокоился, он лежал, предавшись не мыслям с их возможными последствиями, а ощущениям, наблюдая, как огоньки Утопии протыкают темнеющую синеву внизу, выстраиваются в цепочки и группы и сливаются в островки призрачного света.
Правде, скрытой в словах Лихнис, не хотелось верить. Славный мир Утопии, идеальный и уверенный в себе, готовый к невероятным приключениям в неизведанных вселенных, был миром добрых великанов и несравненной красоты, миром великих замыслов, не нуждавшимся в помощи или участии невежественных и слабовольных землян. Утопийцы уже выжали из своей планеты все, что она могла дать, – так транжира вытряхивает последние монеты из кошелька. Простерли свою мощь до самых звезд. Они добры, очень добры, но совершенно другие.
