Насколько мистер Коттедж мог судить, более серьезную часть учебной программы мальчика составляла математика в сочетании с физикой и химией, но их концепции выходили за рамки земных представлений. Почти всю работу, которую на Земле назвали бы исследовательской, Хрусталик выполнял вместе со сверстниками. Мистер Коттедж – как видно, из-за тонкости терминологии – был не в состоянии вникнуть в суть других предметов, однако история сблизила их. Мальчик как раз изучал процесс становления общественной системы Утопии на основе усилий и экспериментов, предпринимавшихся еще в эпоху Смятения. Его воображение живо рисовало борьбу, породившую современную Утопию, он задавал мистеру Коттеджу сотни вопросов, из него фонтаном хлестала всяческая информация, которая со временем осядет на дно и станет руслом для повзрослевшего ума. Мистер Коттедж был для него чем-то вроде учебника, а Хрусталик для мистера Коттеджа – кем-то вроде гида. Они гуляли, беседуя совершенно на равных: землянин с незаурядным складом ума и подросток-утопиец, возвышавшийся над ним на целый дюйм, когда они шли рядом.
Хрусталик знал основные факты истории своей планеты наизусть и был способен объяснить, находя в этом удовольствие, в какой степени покой и красота Утопии сохраняли свой искусственный, рукотворный характер. В сущности, говорил он, утопийцы мало чем отличаются от своих предков, живших на заре каменного века, пятнадцать – двадцать тысячелетий назад. Они практически такие же, как земляне этого же периода. С тех пор сменилось всего лишь поколений шестьсот – семьсот – слишком короткий срок для фундаментальной эволюции человека. Даже различные расы толком не перемешались. В Утопии, как и на Земле, существовали люди со смуглым и коричневым цветом кожи, что выделяло их среди других. Представители различных рас свободно общались друг с другом, но редко производили на свет смешанное потомство, предпочитая сохранять чистоту и силу своей расы, красоту и уникальные отличия. Между людьми разных рас нередко вспыхивала любовная страсть, но дети от такой любви рождались нечасто. В последние десять или около того веков практиковалось целенаправленное отсеивание уродливых, злонамеренных, ограниченных, глупых и желчных индивидуумов, однако, за исключением более полного раскрытия природных возможностей, обычный обитатель Утопии очень мало отличался от такого же деятельного, способного человека позднего каменного или бронзового века. Нынешнее поколение намного лучше питается, лучше обучено и образовано, обладает хорошим, крепким физическим и умственным здоровьем, но не отличается от землян физическим строением и природой.
– Ты хочешь сказать, – после минутной попытки до конца осознать эту мысль сказал мистер Коттедж, – что половина детей, рождающихся сегодня на Земле, тоже могла бы вырасти и стать такими же богами, как люди, которых я здесь вижу?
– Будь у них наши воздух и атмосфера – да.
– И ваше наследие.
– И наша свобода.
Мистеру Коттеджу пришлось напомнить, что в прошлом, во время эпохи Смятения, все люди в Утопии вырастали с искалеченной или подавленной волей, обремененными пустыми ограничениями, поддающимися обманчивым иллюзиям. Утопия не забыла, что человек по своей природе, в сущности, животное и варвар, которого необходимо приучать к общественному порядку, однако после бесконечных провалов методов принуждения, жестокости и манипуляции Утопия нашла более эффективные способы приобщения людей к порядку.
– На Земле мы усмиряем скот раскаленным железом, а людей – насилием и обманом, – сообщил мистер Коттедж и привел изумленному спутнику описание школ, книг, газет и общественных дискуссий начала ХХ века. – Вы не можете себе представить, насколько забиты и запуганы на Земле даже порядочные люди. Вы изучаете эпоху Смятения по учебникам истории, но вам неведомо, какой бывает дурная духовная атмосфера на самом деле, атмосфера беззубых законов, ненависти и суеверий. Когда на Земле наступает ночь, сотни тысяч людей не могут уснуть из-за страха перед каким-нибудь обидчиком, жестокой конкуренцией, неспособностью свести концы с концами, страдая от неведомой болезни, удрученные какой-нибудь глупой ссорой, доведенные до безумия сдерживаемыми побуждениями или подавленными порочными желаниями.
