Хрусталик признал, что ему нелегко представить себе эпоху Смятения с точки зрения душевных страданий. Повседневные земные горести трудно себе вообразить в Утопии. Утопия достигала нынешнего гармоничного симбиоза законов, обычаев и образования очень медленно. Человека больше не ломали и не принуждали, был сделан вывод, что человек, по сути, по-прежнему остается животным и в своей повседневной жизни должен иметь возможность удовлетворять свои аппетиты и свободно следовать природным инстинктам. Быт в Утопии был соткан из богатого разнообразия блюд и напитков, непринудительных, увлекательных спортивных упражнений и труда, спокойного сна, освобожденного от страха и ревности сексуального влечения и его удовлетворения. Запреты были сведены до минимума. Однако просвещение в Утопии полностью проявило свою силу только после того, когда зверь в человеке насытился и отступил на второй план. Жемчужиной, которая вывела разум рептилии из состояния свойственного человеку замешательства, явились детское любопытство и любовь к играм, расширенные и усиленные во взрослой жизни настолько, что превратились в неутолимую жажду знаний и привычную потребность творчества. Все утопийцы стали похожи на маленьких детей, жадных до всего нового, активных созидателей.
Мистеру Коттеджу было очень непривычно слушать из уст подростка столь простые и понятные рассуждения о системе обучения, которой тот сам подчинялся, и в особенности столь откровенные рассуждения о любви.
Земная стыдливость почти заставила мистера Коттеджа проглотить вопрос: «Но ведь вы сами еще не имели сексуального опыта?»
– Я интересовался, – сказал мальчик, очевидно, отвечая так, как его учили. – Но заниматься сексом или поддаваться желанию в таком раннем возрасте нет необходимости и даже вредно. Желание, если ему уступить слишком рано, ослабляет молодого человека и нередко не отпускает потом. Оно портит и калечит воображение. Я хочу стать хорошим работником, как мой отец.
Мистер Коттедж взглянул на прекрасный профиль юноши и поморщился под внезапным напором воспоминаний о школьном классе номер четыре и неприглядном периоде своего отрочества, о душной темной кладовке и о жгучем, постыдном событии, имевшем в ней место. Земляне показались ему еще больше похожими на животных, чем прежде.
– Э-эх! – вздохнул он. – Ваш мир безупречен, как свет звезд, и приятен, как глоток холодной воды жарким летом.
– Я многих люблю, – продолжал мальчик, – но целомудренно. Время страсти еще наступит. Не следует торопиться и стремиться к чувственной любви, иначе можно лишнего нафантазировать и обмануть других и себя самого. К чему спешить? Когда наступит мой час, мне никто не станет мешать. Всему хорошему свое время. А вот работа не потерпит промедления. Когда работа касается тебя лично, ее нельзя откладывать.
Хрусталик много размышлял о том, какой работой заняться. Подневольный тяжелый труд в Утопии, похоже, полностью исчез. Все получали занятие, отвечавшее природным наклонностям и воображению работника. Любой житель Утопии выполнял свою работу с радостью и прилежанием, как те люди на Земле, кого мы называем гениями.
Мистер Коттедж вдруг решил рассказать юноше, что даже на Земле бывают довольные своей участью истинные художники, подлинные ученые, люди оригинального склада ума. Они тоже, как утопийцы, занимаются трудом, который их вдохновляет и отвечает их природе, достигая высоких целей. Среди всех землян они находятся в наиболее завидном положении.
– Если такие люди бывают несчастны на Земле, – сказал мистер Коттедж, – то лишь потому, что их все еще затрагивает пошлость, им все еще приходится мириться с низменными представлениями об успехе, почестях и удовлетворении желаний их пошлых соотечественников, испытывать на себе пренебрежение и ограничения, которые не должны их касаться. Однако для меня, увидевшего свет Утопии, самые высокие земные почести и слава имеют не больше ценности, чем награда от вождя племени дикарей – поощрительный плевок или нитка бус.
Хрусталик, все еще находившийся в том возрасте, когда хочется похвастать своими «сокровищами» и знаниями, показал мистеру Коттеджу книги, рассказал о наставниках и занятиях.
В Утопии по-прежнему пользовались печатными книгами: они служили самым простым и доходчивым способом довести истину до ума в спокойной обстановке. Книги Хрусталика имели красивые переплеты из мягкой кожи, с большим вкусом изготовленные для него матерью, и страницы из бумаги ручной выделки. Текст был набран фонетической скорописью, в которой мистер Коттедж не смог разобраться: она напоминала арабскую вязь, книга изобиловала иллюстрациями, картами и диаграммами. Учеба на дому проходила под надзором наставника, для которого Хрусталик должен был подготовить своего рода отчет о проделанной работе. Чтение юноша дополнял посещением музеев, но в Долине покоя не было ни одного образовательного музея, который мог бы посетить мистер Коттедж.
