– Занятие всегда найдется.
– Но ведь в прошлом у вас существовала безработица?
– Она была атрибутом эпохи Смятения. Гипертрофированная долговая кабала поразила и парализовала весь мир. Люди сидели без работы, но в то же время не хватало жилья, еды, одежды. То есть безработица и дефицит существовали одновременно. Просто невероятно.
– У вас каждый получает за свой труд примерно одинаковую зарплату?
– Энергичным и творческим людям часто выдают гранты покрупнее, особенно когда им требуется привлечь других людей или природные ресурсы. Люди искусства могут разбогатеть, если их творчество пользуется успехом.
– А золотые цепочки, как у вас, тоже приходится покупать?
– Да, у ювелира в его магазине. Мне ее мама купила.
– Значит, у вас есть магазины?
– Вы их увидите. Люди ходят туда посмотреть на новые интересные вещи.
– Если художник получает много денег, на что он может их потратить?
– На время и материалы, чтобы оставить миру поразительное по красоте творение. Или на помощь другим художникам. Да на что угодно; главное – чтобы это воспитывало в наших гражданах понимание прекрасного. А может просто бездельничать. Утопия не пропадет, если он решит больше не работать.
– Кедр и Лев, – сказал мистер Коттедж, – объяснили моим соотечественникам, что ваше правительство как бы разбито на части и распределено между людьми, обладающими специальными познаниями в соответствующих областях. Баланс интересов, как мы поняли, поддерживают те, кто изучал общую психологию и педагогику. Поначалу наш земной разум не мог взять в толк, почему у вас никто нигде не претендует на всезнайство и практическое всевластие, на, так сказать, суверенное правление одного лица или органа, чье решение являлось бы законом для других. Мистер Дюжи и мистер Айдакот считали такую вещь совершенно необходимой, да и я – с некоторыми оговорками тоже. Они все время гадали, кто же у вас принимает решения. Оба рассчитывали, что их представят президенту или верховному совету Утопии. Я вижу, что отсутствие чего-либо подобного воспринимается вами как совершенно нормальное явление и что любой вопрос должен передаваться естественным образом тому, кто в нем разбирается лучше всего.
– Но и свободу критики никто не отменял, – напомнил Хрусталик.
– А также процессы, благодаря которым такой человек выдвинулся и приобрел авторитет. Но разве у вас никто не пытается пролезть вперед хотя бы из тщеславия? Обойти лучших назло остальным?
– В душе любого утопийца хватает вредности и тщеславия, – сказал Хрусталик. – Однако наши люди привыкли выражать свои мысли напрямик, критику никто не зажимает. Поэтому мы, прежде чем кого-либо хвалить или ругать, как следует взвешиваем свои личные мотивы.
– Ваши слова и действия воистину разумны. У вас невозможно безнаказанно поливать грязью под шумок или исподтишка либо добиваться привилегий, пользуясь неразберихой.
– Несколько лет назад у нас был один человек, который всячески мешал моему отцу работать. У нас художественная критика подчас бывает очень острой, но этот человек в своем ожесточении преступал все границы. Он представлял моего отца в карикатурном виде и непрерывно его оскорблял. Следовал за ним по пятам. Пытался помешать выдаче материалов для работы. Но все впустую. Некоторые на него реагировали, но большинство просто не замечали.
Мальчик замолчал.
– И что?
– Он покончил с собой. Не смог вырваться из плена собственной глупости. Ведь все знали, что он говорил и делал…
– Однако в Утопии когда-то существовали свои короли, государственные советы и конгрессы, – вернулся к главной теме разговора мистер Коттедж.
– В моих учебниках говорится, что государство могло развиваться только по этому пути. Эти маклеры человеческих отношений – политики и законники – были неизбежным этапом социально-политической эволюции. Точно так же мы не могли обойтись без солдат и полицейских, удерживавших людей от взаимного насилия. Правда, прошло много времени, прежде чем политики и законники признали, что им не хватает специальных знаний в своей области. Политики прочерчивали границы, не разбираясь в этнологии или экономической географии. Юристы судили о волеизъявлениях и намерениях, не обладая даже элементарными познаниями в области психологии. Они с умным видом устанавливали самые нелепые и негодные порядки.
– Навроде приходского быка Тристрама Шенди, решившего помирить всех на свете в Версале, – заметил мистер Коттедж[10].
Хрусталик уставился на него в недоумении.
– Это сложная аллюзия на чисто земные дела, – пояснил мистер Коттедж. – Полная передача политики и законов людям, в них разбирающимся, – для меня одно из самых интересных явлений вашего мира. Аналогичное расслоение началось и у нас на Земле. Например, люди, смыслящие в организации всемирного здравоохранения, напрочь отвергают методы политиков и юристов, как и многие лучшие экономисты. Большинство людей от колыбели до могилы никогда не бывают в судах и ни за что не пойдут туда по своей воле. Что произошло с вашими политиками и законниками? Они сопротивлялись?
