– По мере распространения света знаний и образованности всем стало ясно, что эти люди попросту не нужны. Они стали собираться только для того, чтобы назначить экспертов и так далее, но со временем даже такие назначения потеряли смысл. Их деятельность постепенно растворилась в обычной критике и общественных дебатах. Кое-где еще сохранились старые здания залов заседаний и судов. Последний политик, избранный в законодательное собрание, умер в Утопии около тысячи лет назад. Это был эксцентричный, болтливый старик. Других кандидатов, кроме него, не было, и проголосовал за него всего один человек. Тем не менее этот депутат настаивал на том, чтобы заседать в одиночестве, а также на ведении стенограммы всех своих речей и выступлений. Дети, изучавшие стенографирование, охотно это делали. В конце концов, у него обнаружили психическое расстройство.
– А последний судья?
– Я пока не читал о последнем судье, – сказал Хрусталик. – Спрошу у наставника. Наверно, он был, но ему вряд ли пришлось кого-нибудь судить. Скорее всего этот человек нашел себе более респектабельное занятие.
– Я начинаю постигать повседневную жизнь этого мира, – заявил мистер Коттедж. – Это жизнь полубогов, совершенно свободных людей, в высшей степени индивидуалистичных, следующих каждый своим личным наклонностям, но вносящих вклад в общее дело человечества. Их жизнь не только полностью обнажена, приятна и прекрасна, но и полна личного достоинства. Я вижу, что это фактически коммунизм, задуманный и осуществленный благодаря векам просвещения, дисциплины и коллективного труда. Я прежде никогда не верил, что коллективизм способен возвысить и облагородить личность, а индивидуализм – вызвать ее деградацию, но теперь ясно вижу реальное доказательство. Подлинная вершина здоровья и благополучия этого счастливого мира заключается в отсутствии толпы. Старый мир, которому я принадлежу, был и в случае моей Вселенной, к сожалению, все еще продолжает быть миром толпы, миром презренной пресмыкающейся массы безликих, больных человеческих существ.
Вы никогда не видели толпы, Хрусталик. И за всю вашу счастливую жизнь никогда не увидите. Вы ни разу в жизни не видели, как массы валят на футбольный матч, скачки, бой быков, публичную казнь или прочее увеселение для черни. Вы никогда не видели, как толпа застревает и томится в узком месте или улюлюкает и воет в критический момент. Вы никогда не видели, как она лениво течет по улицам, чтобы поглазеть на короля, вопит, требуя войны, или с таким же рвением вопит, требуя мира. Вы никогда не видели, как толпа, охваченная ураганной паникой, превращается в погромщиков, сносящих все и вся на своем пути. В этом мире больше нет праздников для толпы, нет кумиров толпы: скачек, спорта, военных демонстраций, коронаций, государственных похорон и грандиозных зрелищ. Остались разве только ваши крохотные театры… Какой вы счастливчик, Хрусталик! Вы никогда не увидите толпы!
– Но я видел толпу, – возразил мальчик.
– Где?
– В кинофильмах, снятых тридцать и более веков назад. Их демонстрируют в наших исторических музеях. Я видел съемки с аэроплана огромной массы людей, расходящихся с ипподрома после скачек, кадры толп, бунтующих на улицах и разгоняемых полицией. Многие тысячи сбившихся в кучу людей. Но вы правы: в Утопии толпы больше не собираются. Толпа и ее стадные инстинкты канули в Лету.
Когда через несколько дней Хрусталику пришлось вернуться к занятиям математикой, мистер Коттедж почувствовал себя очень одиноко. Он не смог найти себе другого спутника. Лихнис всегда держалась рядом и была готова его сопровождать, но отсутствие у нее интеллектуальных интересов, столь удивительное в этом мире интенсивной умственной деятельности, отбивало у него охоту общаться со своей сиделкой. К ним заглядывали другие утопийцы – неизменно вежливые, улыбчивые, приветливые, но всегда погруженные в свои дела. Они из любопытства задавали какой-нибудь вопрос, отвечали на один-другой вопрос мистера Коттеджа и с занятым видом уходили.
