Лихнис, как он вскоре понял, была по меркам Утопии неудачницей. Она относилась к почти исчезнувшему типу романтиков и носила в душе мировую скорбь. У нее раньше было двое детей, которых она без памяти любила. Дети отличались редким бесстрашием, и в порыве глупой гордости она предложила им заплыть подальше в море, их унесло течением, и они утонули. Отец, пытаясь их спасти, тоже утонул. Лихнис едва не разделила их участь, но была спасена. Ее эмоциональная жизнь застыла в этой точке, замерла на одной ноте. Трагедия, однажды завладев ею, больше уже не отпускала. Лихнис отвернулась от радости и смеха, ища скорби, заново открыла для себя позабытое чувство жалости сначала к себе, потом к другим. Ее не привлекали энергичные цельные натуры, разум этой женщины находил утешение в утолении чужой боли и страданий. Стремясь излечить их, она пыталась излечиться сама. Ей не хотелось беседовать с мистером Коттеджем о ярких сторонах жизни в Утопии. Она была готова часами слушать его рассказы о жалком состоянии Земли и его собственных проблемах. Чему-чему, а этому она могла посочувствовать. Но мистер Коттедж не жаловался ей на свою жизнь, его характер не допускал плаксивых настроений, он чувствовал в себе лишь ожесточение и досаду.
Лихнис мечтала, как он вскоре понял, о том, чтобы попасть на Землю и отдать свою красоту и нежность уходу за больными и убогими. Ее сердце притягивали картины человеческих страданий и слабости. Ее душа жадно, самозабвенно тянулась к таким вещам.
Прежде чем уловил направление ее мыслей, мистер Коттедж успел много чего рассказать о земных пороках и нищете духа. Но он говорил о них не с жалостью, а с негодованием, как о том, чего не должно быть, а заметив, как жадно она внимает его рассказам, сменил тон и стал говорить резко и жизнерадостно, как о чем-то, что очень скоро будет преодолено.
– Но прошлое страдание у них никто не отнимет, – сказала она.
Постоянно находясь поблизости, Лихнис, пожалуй, занимала в представлениях мистера Коттеджа об Утопии больше места, чем того заслуживала. Он часто возвращался к ней в своих мыслях, к ее жалостливости, к ее отрицанию жизни и силы духа, олицетворением которого она была. В мире страха, слабости, болезней, невежества и замешательства жалость, благотворительность, подаяния, заступничество – эти яркие свидетельства самоотречения – воистину могли показаться добрыми, милосердными делами. Но в мире нравственного здоровья и смелых начинаний жалость выглядела пороком. Юный Хрусталик имел твердый характер под стать своему имени. Как-то раз оступившись и подвернув ногу, он вернулся домой, хромая, но потешаясь над собой. В другой раз, когда мистер Коттедж запыхался, поднимаясь по крутой лестнице, Хрусталик отреагировал вежливо, но без тени сочувствия, поэтому Лихнис, посвятившая всю жизнь скорби, не находила в Утопии единомышленников. Даже мистер Коттедж не проявлял к ней участия. В плане характера он считал, что стоит к утопийцам ближе, чем она. Ему, как и жителям Утопии, казалось, что на ее месте было бы уместнее гордиться мужем и детьми, бесстрашно встретившими смерть, чем скорбеть о них. Да, они погибли, но умерли красиво и смело, а жизнь продолжается – по-прежнему сверкают волны и светит солнце. Однако в душе Лихнис утрата вывела на поверхность скрытый дефект человеческой природы, древнюю черту нашего вида, которую поколения утопийцев все еще медленно изживали, – мрачную склонность к жертвенности, поклонение теням. Странно и в то же время, вероятно, не случайно, что мистер Коттедж вновь столкнулся в Утопии с этим духовным настроем, столь хорошо известным на Земле, – отказом от Царствия Небесного ради культа гвоздей и тернового венца, подменой Бога, достойного почитания как символ воскрешения и вечной жизни, жалким, сломленным кадавром.
