Лихнис заводила разговоры о сыновьях мистера Коттеджа, очевидно, из зависти, потому что потеряла своих собственных детей, но этим только лишний раз напоминала об отсталости земной системы образования и ограниченности перспектив развития для его мальчиков, чья жизнь была бы в Утопии намного прочнее, чище и счастливее. Мистер Коттедж рискнул бы утопить сыновей хоть десять раз, лишь бы спасти их от участи клерков и подневольных работников. Теперь он ощущал, что не сделал для них всего, что мог бы сделать, даже если мерить земными мерками. Он пустил слишком многое в их и своей жизни, а также в жизни жены на самотек, о чем теперь горько сожалел. Если бы он мог начать все сначала, то, как ему казалось, позаботился бы о том, чтобы сыновья более живо интересовались политикой и наукой, не позволил бы им увязнуть в пустяках мещанской жизни: теннисных матчах, любительских постановках, глупом волокитстве и прочем. Его мальчики, как он считал, в сущности, были хорошими ребятами, он лишь зря передоверил их матери, а на мать махнул рукой, вместо того чтобы отстаивать в спорах с ней собственные идеи. Их семья влачила мелочную жизнь в тени, отбрасываемой великой катастрофой, не имея ни от нее, ни от того, что последует за ней, никакой защиты. Его сыновья жили в мире вялой расточительности и застарелой неудовлетворенности. И вся его жизнь тоже протекала вяло и расточительно.
Мистера Коттеджа начали преследовать картины жизни в Сиденхеме.
– Я все на свете критиковал, но ничего не пытался изменить, – говорил он. – Я был не лучше мистера Стона. Какой от меня прок: что здесь, что на Земле? Правда, на Земле мы все расточители.
Он избегал Лихнис пару дней и в одиночестве бродил по долине. Зашел в большой читальный зал, полистал книги, которые не мог прочесть. Постоял в мастерской скульптора, наблюдая, как тот отливает из золота прекрасную статуэтку обнаженной девушки много лучше любых земных поделок и недовольный своим творением отправляет обратно на переплавку. Посмотрел, как строители возводят здание, на полевые работы, на шахту, вырубленную в склоне холма, увидел, как там в глубине что-то сверкало и загадочно мерцало (ему не разрешили подойти ближе). Он начал ощущать себя как смышленый пес в кругу людей, но пес, не имеющий ни хозяина, ни инстинктов, скрашивающих собачью участь. Утопийцы занимались своими дневными делами. Проходя мимо, они улыбались, вызывая у него нестерпимую зависть. Они знали, что делать, были на своем месте. Вечерами местные жители гуляли по двое или по трое, дружески общались, иногда пели. Порой мистеру Коттеджу попадались влюбленные парочки, светлые, улыбчивые лица тянулись друг к другу, в такие минуты неосуществимые желания превращали его одиночество в невыносимую пытку, ибо, как бы он ни старался вытеснить свои желания за рамки сознания, ему страстно хотелось любить и быть любимым. Понимание, что никому из этих людей не придет в голову сблизиться с ним телом или душой, унижало его еще больше, чем ощущение собственной бесполезности. Очарование местных девушек и женщин, бросавших на него любопытствующие взгляды или проходивших мимо со спокойным равнодушием, перемалывало в пыль остатки его самоуважения, делая окружающий мир совершенно невыносимым. Не говоря ни слова и сами того не ведая, эти богини Утопии наносили ему жесточайшее оскорбление – оскорбление демонстрацией его кастовой и расовой неполноценности. Он не мог заставить себя не думать о любви в месте, где, казалось, у каждого человека был свой любимый и своя любимая. Увы, в Утопии любовь оставалась для него фантастической, несбыточной мечтой.
Однажды ночью, когда он лежал без сна, бесконечно растревоженный этими мыслями, ему пришла в голову идея, как он мог бы восстановить уважение к себе и получить нечто вроде гражданства Утопии.
Более того, как сделать, чтобы о нем помнили и отзывались с интересом и симпатией.
После долгого наведения справок мистер Коттедж обратился к человеку по имени Златосвет. Этот утопиец был, вероятно, очень стар: вокруг глаз и на благородном лбу залегли глубокие морщины, в рыжей бороде просвечивали седые пряди, под нависшими бровями мелькал юркий взгляд карих глаз. Немного поредевшие волосы ниспадали назад львиной гривой, но потеряли свой медный оттенок. Златосвет сидел за столом с бумагами и делал пометки в рукописях. Он улыбнулся мистеру Коттеджу, потому что ждал его прихода, и указал на стул крепкой рукой в веснушках. Потом, продолжая улыбаться, подождал, когда гость заговорит первым.
– Этот мир – торжество стремления человеческого ума к порядку и красоте, – начал мистер Коттедж. – Но в нем нет места для бесполезной души. Все довольны и чем-нибудь заняты. Все, кроме меня. Мне нигде не находится места. У меня нет никакого дела. И нет ни одного близкого человека.
Златосвет повел головой в знак того, что понял.
