— А ты что? — тоном, напоминающим их прежнюю вражду, говорит дядя Арам. — Не довольно ли тебе слоняться без дела? Как бельмо на глазу у всех.
Но что такое? Арсен опять улыбается. Никогда не случалось, чтобы он улыбался, когда дядя Арам делал ему замечание.
Наконец-то Арсен, кажется, все понимает. Понимает, что так беспокоило его в последние дни. Все, что он только что говорил Нунэ, он говорил в действительности и себе самому.
И, сразу повеселев, он уходит, взметнув за собой облако пыли.
«Целый день Арсена нигде не было видно. Вечером, когда мы собрались у недостроенного здания в конце квартала, мы заметили облако пыли и приготовились встретить Арсена. Он подошел уже довольно близко, но в смущении остановился. Потом сделал еще несколько шагов и снова остановился. Он долго смотрел на нас. И затем впервые в истории нашего квартала забросил куда-то далеко свой прут и медленно ушел. Мы все были очень изумлены. Никто не мог понять, что с ним произошло. Потом мы молча разошлись по домам.
С того дня все в нашем квартале изменилось. Эта драка Арсена с Кареном почему-то стала переломным моментом для очень многих. Даже Вачик тайком от всех перетащил штангу к себе в подвал. Авторитет уполномоченного квартала несравненно поднялся. Гурген Григорьевич теперь первым здоровается с ним. А Арсен, говорят, перебрался к своему дяде и работает с ним на бульдозере где-то в другом конце города».
Это был первый случай, когда Карен не попытался войти в комнату Нунэ. А до этого он пробовал делать это каждый вечер. Нунэ знала, что ни Седа, ни Гурген Григорьевич не станут ее слушать. Теперь они сами говорят, что Карена нужно утешить, нужно войти в его положение, ведь, может быть, скоро его возьмут в армию. Седа даже как-то сказала, что нужно многое прощать Карену и приласкать его. И добавила, что они ведь с Нунэ росли, как брат и сестра.
И Нунэ стала бояться. Но не только Карена. Ее страшила мысль, что мир состоит не только из этого дома, его четырех комнат и больших окон.
Она с грустью достает из шкафа свое новое платье, кладет его на постель и долго на него смотрит. И вдруг у нее появляется какое-то необычное чувство — она ощущает самое себя. Ощущает, что она действительно существует, что у нее есть ноги, руки, глаза. Ощущает себя всю, свое тело, лицо, волосы. Это то состояние, когда человек в глубокой печали начинает ощущать свое существование. Нунэ пугает такое реальное восприятие своего «я». От этого ей еще яснее представляется безнадежность ее положения, и в страхе она подбегает к окну. На улице совсем нет прохожих, темно. Это пугает ее еще больше. В отчаянии она надевает платье, надеясь, что в нем почувствует себя более уверенно. Но это платье напоминает ей о том, что есть и счастливые люди, что когда-то и она чувствовала себя счастливой. Нунэ испуганно снимает платье, бросает его на пол и начинает плакать. Она не хочет быть счастливой. Она хочет быть такой, какой была когда-то прежде. Она станет такой. Она верит в это. И она знает, что всегда будет думать о том, что где-то люди счастливы, где-то молодые пары стоят под уличными фонарями и подолгу разговаривают.
Нунэ ходит по комнате и все пытается найти выход из положения. Она чувствует, что должна поступить как-то решительно и что дальше так продолжаться не может. И вдруг она вспоминает про свое старое, очень старое платье. Это воспоминание вызывает на ее лице довольную улыбку. Нунэ подходит к шкафу, осторожно достает старое платье, надевает его. Смотрит на себя в зеркало, и у нее появляется точно такое же чувство, какое было тогда, когда она впервые надела новое платье. Тогда она стала распускать волосы. И сейчас, надев старое платье, она распускает волосы и улыбается, потому что волосы спадают ей на плечи.
— Мама просит принести воды. — Карен замирает на месте. И испуганно спрашивает: — Что ты делаешь, Нунэ?
Нунэ не отвечает. Она с легкой улыбкой идет к двери.
— Мама! Смотри, Нунэ надела старое платье! — кричит Карен.
В комнату входит Седа и смотрит на Нунэ.
— Что ж, для работы нужно надевать старое платье.
— Да нет же! Она надела старое платье, — упорно повторяет Карен, видя, что мать ничего не понимает.
— Нунэ, принеси воды, — с полным безразличием говорит Седа.
Но Нунэ не слышит ее. С той же улыбкой она проходит к двери, чуть приоткрывает ее и, задевая за створки, выходит. Закрыв за собой дверь, она глубоко вздыхает. И вдруг ногам стало холодно, Нунэ видит, что вышла босая. По привычке. Раньше, надевая это старое платье, она часто выходила босая. Но сейчас ветер, ноги мерзнут, и Нунэ бежит. Быстро, очень быстро.
