Сорвав завязки на пологе, лекарь вбежал под свод шатра и обнаружил незнакомого длинноволосого мужчину, занёсшего руку над распростёртым на полу Эррудуном. По пальцам незнакомца едва заметно бегали фиолетовые искры.
— Нет! — не то выкрикнул, не то прорычал Аглехас.
Изугар обернулся на голос и мгновение спустя был сбит с ног. Но Аглехас не стал с ним бороться. Он поспешил склониться над Эррудуном. Одежда последнего была изорвана в клочья. Правое плечо — опалено ожогом. Да настолько, что в одном месте виднелась кость ключицы. Целитель распростёр ладони над раной, и те засияли жёлтым светом.
Изугар поднялся и с бешенством посмотрел на того, кто толкнул его. В первую секунду он хотел расправиться с обидчиком, чтобы больше никто не мешал ему наказывать родного брата, но, увидев, как лекарь пытается исцелить раненого Эррудуна, замер. Он гневно смотрел на эту картину, сжимая и разжимая кулаки.
Аглехас, не прекращая лечить Эррудуна, повернул голову в сторону правого плеча и сказал:
— Уходи. Нас ты больше не увидишь.
Будь Изугар внимательнее, он заметил бы, что в глазах лекаря стоят слёзы. Но колдун лишь немного помедлил, после чего вышел из шатра.
— Эррудун, хотя бы ты сегодня не умирай. Пожалуйста, живи…
Ладони Аглехаса стали светиться ещё сильнее, а из глаза упала первая слезинка из многих, что лекарь уронит за этот день.
***
Если бы Гархейд был на стене, он бы мог заметить, как сквозь ряды вражеских воинов нагло и самоуверенно движется высокая фигура, облачённая в тёмно-серый дорогой костюм, совсем не приличествующий для поля битвы.
Лучники на стенах нещадно тратили запасы стрел. Они осыпали снарядами всех, кто находился прямо под ними. А потому стрелки даже не замечали ни мужчины в сером, ни той опасности, что исходила от него.
Сначала Гархейд услышал крики. Более громкие и отчаянные, в них слышалась боль — они доносились со стен близ главных ворот. А затем — на самом деле почти одновременно с криками — раздался дикий грохот, как будто бы грозовые облака опустились на городские улицы и гром прогремел из-за соседнего дома. С этим грохотом главные ворота разлетелись облаком пыли и щепок. Они взорвались как застеклённое окно от брошенного булыжника. И волна разметавшихся осколков ранила тех, кто стоял на перекрёстке трёх дорог, прямо за воротами, и не сумел вовремя поднять щит.
В ушах у Гархейда ещё звенело, а пыль ещё не успела осесть, как на городские улицы высыпали захватчики. Они смяли первый заслон, и без того больше других пострадавший от взрыва, а затем начали рассредоточиваться по трём улицам, ведущим от ворот вглубь города.
Высокая фигура с пепельно-серыми волосами и в дорогом костюме двигалась шагом, входя в город. Вражеские воины оббегали её, не смея толкнуть или потревожить иным способом. Мужчина медленно осмотрел все три открывшихся направления и всё так же неспешно двинулся прямо.
От взгляда Гархейда его укрыла стена здания, когда вновь сверкнула яркая вспышка, а затем раздался невероятный громкий гул грома. После слышались крики и стенания, но молодому стражу было не до них. Его отряд теснили вглубь города. Они лишь замедляли наступление ценой своих жизней. Впрочем, Гархейд уже давно понял, что это и было их задачей: не давать пройти врагу слишком быстро через импровизированные оборонительные рубежи из наваленных ящиков, мешков и телег здесь, на улице. И пока он и его соратники сдерживали врага, лучники, которые ещё оставались на стенах, а также те, что укрылись внутри зданий и на крышах, без устали стреляли в воинов, пришедших сюда под чёрным флагом.
Гархейд очень надеялся на то, что стрелки будут достаточно точны, а запасы стрел достаточно велики, чтобы эта тактика не оказалась самоубийственной. Потому что из всех мыслей в голове молодого стража сейчас осталась только одна, пульсировавшая вместе с кровью в его венах: Гархейд хотел выжить.
***
Ин сидел и тупо смотрел в угол комнаты. Он слышал звуки горна, означавшие то, что начался штурм стен. Он знал, что фельдмаршал справится с командованием. А судьба города сейчас находилась в руках солдат, которые сражались за Лесткерм. Сражались за весь Фэранфад. Но тревога внутри него нарастала. Помещение, в котором его заключили под стражу, не имело окон. И теперь неизвестность нервировала его, а неопределённость — пугала.
В руках Ин держал бутылку крепкой настойки. Но, несмотря на то что он мысленно уже попрощался с должностью советника, что также освобождало его от данных самому себе зароков, Ин так и не сделал ни глотка. В его голове две мысли будто играли в чехарду: то одна из них занимала всё внимание Ина, то другая.
