В замке, несмотря на обилие горящих повсюду свечей, было неуютно и холодно. Хотелось юркнуть под бочок к жене и прижаться щекой к её груди, но вряд ли она его к себе подпустит. Не теперь. Да и выпила она изрядно, а потом залила вино успокоительными – теперь проспит до следующего вечера. А о поиске покоя и понимания в объятиях матери и думать не приходилось.
От мыслей о собственном одиночестве, густом и холодном, как мрак в холодной пещере, Теабрана отвлёк непонятный шум. Будто там, впереди, где находились покои его детей, некто перетаскивал что-то тяжёлое.
– Тихо!
– Сюда его!
– Осторожнее! Да, осторожнее же говорю, не уроните.
– Уберите! Уберите отсюда эту мразь!
Последним кричало Дитя.
«Ройс?» – растерянно подумал Теабран.
Он поспешил подойти к повороту, но из-за угла выходить не стал, спрятавшись во мраке коридорного закутка. То, что он увидел, заставило его на мгновение потерять дар речи.
Из покоев Дитя трое слуг выносили обёрнутое в полотно тело, тяжёлое и податливое каждому движению, как шарнирная кукла. Это абсолютно точно был покойник – Теабран увидел, как из простыни, которую в полумраке он сначала принял за белый агдеборг с огромной алой лилией, свисала бледная рука со следом от ожога под мизинцем. Точно такой же ожог он видел сегодня у одного из виночерпиев. Того, что постоянно крутился рядом с Дитя… Теабран испугался.
– Уберите… – скулило, опустившись на корточки у стены, всё ещё чумазое высочество, укутанное по самый подбородок в плотный кокон толстого покрывала, стянутого с кровати. – Закопайте! Закопайте или бросьте в Руну! Мне всё равно!
Растрёпанные белокурые волосы были испачканы красными брызгами, а в руке… в руке Дитя сжимало нож, подаренный утром постулианой, весь покрытый кровью, от кончика до рукояти.
– Сента, не отвлекайся.
В комнате дочерей Тонгейра было морозно, как на дырявом чердаке, и неуютно, только свеча на письменном столе служила девочкам источником света и тепла. Свеча была длинной, красной, а пламя – мятущимся и странно ярким, намного ярче, чем огонь от обычных свечек в замковой кирхе, которые горели мягким рыжим светом. У стены на жёрдочках с цепочками на лапках сидели, заинтригованные тем, что происходило на столе, два отборных сокола по имени Таван и Сирша, которыми сёстры травили мелких птичек весной, и говорливая пустельга Хинни, которая постоянным клёкотом комментировала наблюдения.
– Мама, я не могу, я устала. У меня уже глаза болят, – фыркнула девочка, убрав руки от трепещущего огонька и скрестив их на груди в знак протеста против требовательности матери, но потом их сразу убрала, вспомнив, что любой неосторожный жест или ненароком брошенный взгляд могут привести мать в настоящую ярость.
Пламя свечи быстро начало тускнеть и приобрело привычный спокойный оранжевый цвет.
– Хочешь научиться управлять своим даром – будешь тренироваться, пока не ослепнешь от огня, – сардари отложила книгу и угрожающе посмотрела на дочь. Круглое лицо Сенты мгновенно растеряло дерзость, побледнело, а маленькие губки задрожали, но уступать секундной слабине против воли матери в этот раз она не собиралась.
– Но ты ошиблась, мама, ты же сама видишь – огонь не слушается меня. У меня нет твоего дара, учи лучше Астуру!
Меганира подошла к бунтующей дочери. Прямая и грозная, нависла над ней.
– Ошиблась?
Не дожидаясь ответа, она дала Сенте пощёчину и властным резким жестом указала на свечу.
– Только у тебя этот дар и есть. Работай!
Сента схватилась за щёку и заскулила.
– И не смей реветь, – процедила сквозь зубы Меганира, не собираясь утешать обиженного ребёнка. – Ты – моя старшая дочь, будущая Дочь Трона, а не кухарка или портниха. Прекрати! Дура.
Сента затихла, молча глотая слёзы обиды. Астура с плохо скрываемым наслаждением от унижения сестры посмотрела на Сенту, ехидно улыбнулась и вернулась к разложенным на столе гадальным картам.
– Я принёс водяники. Куда поставить? – Это был Улли, послушник, служивший в кирхе при Таш-Харане – маленький озябший юноша лет шестнадцати, с ног до головы замотанный в грубый шерстяной камай поверх перевязанной серым монашим поясом рубахи. На его плечах всё ещё лежали снежинки.
Сардари молча указала на стол между дочками и вернулась в кресло.
– Ну, и стужа сегодня – ужас, – монах, шмыгнув носом, поставил одну из глиняных пиал с ягодами на стол и сел в свой угол под закрытым на перекладины окном, где его ждал потрёпанный «Четырёхлистник». – И, главное, осень, а что же будет зимой? Думал, мы с отцом Эмре продрогнем до костей, пока обдерём все кусты. Вы угощайтесь. Сейчас самая пора водяники. Вкусная, хоть на варенье без патоки. Я у Нергуй-Хаан с трудом две пиалки отобрал. Всё на вино забрать хотела. И ты бери, – он протянул сидящей рядом за рукоделием Надашди вторую пиалу, полную ягод.
– Спасибо, – кивнула служанка и взяла пару водяник.
