– Мне – нет. – Меганира взяла поднесённую пиалу и съела ягоду. – Расскажи о своей злобе. Расскажи о своём муже.
Плотная шкурка спелой водяники щёлкнула на её зубах, как хрупкие косточки, будто женщина ела не ягоды, а что-то маленькое и живое. Сок окрасил выбеленные губы сардари в алый цвет.
– Почему вы думаете, что между ними есть что-то общее?
Меганира молча улыбнулась, но глаза её оставались сосредоточенными.
– Разве это интересно? – Надашди поймала себя на мысли, что отдала бы что угодно, лишь бы услышать, как её зовёт на кухню Нергуй-Хаан – хоть мыть посуду, хоть оттирать пол от блевотины, за чем угодно.
– Если я спрашиваю, значит, есть, – голос Меганиры, низкий и хищный, прозвучал так, будто его обладательница приготовилась обернуться дикой рысью. – Как его звали?
– Кахаан. Мы жили…
– Я знаю. Расскажи о нём. Каким он был.
– Плохим. Жестоким. Он меня бил.
– Этим в Касарии никого не удивишь. Женщины этих земель веками живут побоями от отцов, братьев и мужей. И потому я вижу, что злит тебя не это. Что ещё?
– Ничего, – повертела головой Надашди. Струйка пота скользнула у неё по спине.
Злые глаза сардари уставились на низ живота служанки, заставив ту неосознанно закрыть его руками, как от колдовства.
– Я вижу нерождённое дитя.
Лицо Надашди застыло, как маска. Если бы не белила, даже в тёплом свете свечи было бы видно, как кровь отхлынула от её лица.
– Откуда вы знаете?
– Ты ещё чему-то удивляешься? Ох, как ты часто задышала. Я вижу многое из того, что скрыто от взора обычного человека, Надашди, поэтому не советую мне врать. Почему ты не рожала?
– Меня ударили, – тихо ответила девушка, смущённо глядя на живот, будто в нём был весь её стыд, боль и унижение. – Я его потеряла. Срок был небольшим.
– Я вижу мужскую руку.
– Зачем мне что-то говорить, сардари, если вы всё видите и так? – Надашди вспыхнула негодованием.
– Затем, что тебе это доставляет неудобство. Сента, я всё вижу.
Девочка опомнилась и снова скрутила пальцы в магическом знаке над пламенем свечи. Лоб её вспотел от усилия придать огоньку особенную форму, яркость и цвет, но пламя только беспокойно дёргалось, как от сквозняка.
– Будешь сидеть так близко – сожжёшь себе лицо, – сухо предупредила мать. – Впрочем, когда ты выйдешь замуж, ты всё равно закроешь его белилами и краской. А с твоим лицом тебе это пойдёт только на пользу.
– Я могу идти? – спросила Надашди, надеясь услышать «да». – Нергуй-Хаан просила меня помочь ей с подготовкой к ужину, я обещала.
– Нергуй-Хаан раньше справлялась без тебя и подождёт, – белое лицо с ведьмиными глазами снова повернулось в её сторону.
– Коня Гзар-Хаима ещё надо помыть от пены. Он меня просил сделать это к ужину, а я и так задержалась из-за…
– Конь тоже подождёт, как и Гзар-Хаим.
– Но если конь не будет готов вовремя, он меня ударит.
– Не преувеличивай, – улыбнулась Меганира, – Гзар-Хаим тебя никогда не бьёт, в отличие от других служанок. Ты нравишься ему.
– Сардари, пожалуйста. Мне правда нужно идти.
Меганира подняла руку в знак того, чтобы служанка замолчала.
– Впрочем, не ему одному. О, только не делай вид, что ничего не понимаешь. Мой муж. Он благоволит тебе.
– Это не так.
– Он всюду следует за тобой, даёт распоряжения, с которыми справятся любые другие слуги, расспрашивает о тебе, следит – мой муж хочет тебя. В самом грязном смысле.
Надашди растерялась, теперь уже по-настоящему.
– Совсем скоро он позовёт тебя к себе в покои.
Из окна будто повеяло стужей.
– Нет.
– С чего бы это? Мой муж получает всех женщин, которых пожелает видеть на своём ложе.
– В этот раз ему придётся отказаться от своих намерений.
– Ты собралась ему отказать? Служанка – самрату?
– Я – вдова. Таков закон.
– Можно подумать, моего мужа это когда-то останавливало. Что ж, откажи ему, и окажешься на плахе, а скорее всего – с раздвинутыми ногами, привязанная к кровати под Тонгейром, а если после этого всё-таки родишь девчонку – тогда и на плахе.
– Неужели он настолько жесток?
Сардари засмеялась, смех получился какой-то неестественный, и от того ещё более жуткий.
– Однажды мой муж вырезал всех мужчин в деревне у подножия Китореса просто для того, чтобы согнать в Таш-Харан всех местных юных дев, а потом обесчестил их всех, одну за другой. Те, кто не понёс от него плод сразу, были изнасилованы повторно, и опять, и опять, пока не забеременели. Кому повезло с первого раза, были обласканы до родов, кто плод потерял – были сразу казнены, кто разродился девкой – или убиты, или отправлены восвояси, что, по сути, то же самое, а кто родил мальчика (а их оказалось всего двое, и дети вскорости погибли, потому что родились слабыми), также отправились на плаху. Но не волнуйся, Тонгейру ты нравишься, поэтому насиловать тебя он пока не станет. Повторю – пока. А вот я вполне могу тебя покалечить, если захочу.
– А вы хотите?
