– Представляете, сардари, – продолжал послушник, отряхиваясь от снега, – а на болоте опять кто-то убивает деревенских. Нашли с отцом Эмре два тела на опушке у Красной Ели. Девочки лет по десять, может, двенадцать. Наверное, тоже пошли по ягоды. Надо сказать Гзар-Хаиму, пусть со своими снова пошукает. Волки, наверное. Вот же напасть. Проходу от них нету, и чего только к людям лезут? В лесах же живности-то полно. Хочешь – заяц, хочешь – олень, а они девок заели. Совсем же малые. Мы их в часовне отпели, омыли, а родителям-то что теперь?
– Других родят, – без какого-либо сочувствия пробормотала Сента, вытирая заплаканные глаза.
– Родят, – подтвердила Астура, вытянув из колоды гадальную карту и приподняв бровь, будто изображение на ней открыло ей великую тайну бытия, которой была достойна только она.
Улли вздохнул и обменялся с Надашди печальными взглядами; впрочем, за два года своей службы у самрата он и не ожидал проявления какого-то сочувствия хоть у одной из его дочерей.
– Надашди, – сардари, равнодушная к причитаниям монаха о печальной доле сельских девок, взяла переплетённую травлёной кожей и тканью книгу, – налей ещё сивухи. – И добавила: – Всем.
Служанка перестала штопать кашемировый капор Сенты.
– Но самрат приказал не давать её дочерям.
– Самрата здесь нет. Неси.
Надашди подошла к почти невидимому во мраке столу в самом углу и нащупала высокую бутылку. Вдруг за её спиной вспыхнул магический всполох, и каменная стена напротив неё озарилась ярким светом. Стало видно и бутылку, и поднос, и перевёрнутые кверху донышками кубки.
– Ой!
Соколы подпрыгнули на своих жёрдочках и недовольно забили крыльями. Пустельга запищала.
Никто, кроме них и Надашди, не вздрогнул от внезапно вспыхнувшего пламени, только Сента скуксилась, надулась, отчего стала ещё больше походить на обиженную выдру.
– Спасибо, сардари, – кивнула служанка, стараясь сохранять спокойствие, хотя всё ещё не привыкла к тому, что огонь в стенах Таш-Харана делал всё, что приказывала ему эта женщина.
Меганира снова шевельнула указательным пальцем, и пламя свечи, безуспешно до этого терзаемое старшей дочерью, успокоилось. Комнату поглотил привычный неприятный пещерный полумрак.
Служанка поднесла кубки хозяйке и её дочерям. Улли от напитка отказался.
– Извини, Дни воздержания, – пожал он плечами. – Ещё неделя. Не хочется получить от отца Эмре палкой по хребту.
– Тебя всё ещё тревожит то, что ты здесь видишь, Надашди? – спросила Меганира, принимая свой кубок. – Знаю, что тревожит. Вижу. И ещё я знаю, что ты разделяешь мнение моего мужа насчёт таких женщин, как я.
– Каких женщин? – служанка притворилась, что не понимает, о чём идёт речь.
– Не строй из себя идиотку, ты ею не являешься. Таких женщин, как ведьмы, ворожеи, колдуньи – Дочери Трона.
– Прошу прощения, сардари, – уличённая во лжи, Надашди потупила взгляд. – Но вы же знаете самрата. Если бы я сказала иначе, он бы меня уже казнил.
Взгляд Меганиры изменился, как если бы на дне того океана, который бушевал в её глазах, шевельнул чешуйчатым хвостом спящий подводный монстр. Лицо её приобрело лукавое выражение.
– М-м, я так не думаю, – сардари отложила книгу и изящно подпёрла расписанный золотыми полосками подбородок рукой. Покрытое белилами лицо с яркими глазами выражало довольство с оттенком горькой ярости. Надашди поборола в себе чувство неприязни от скользящего по её лицу проницательного взгляда. – Сядь, – сардари взглядом указала Надашди на небольшой табурет рядом с собой. Надашди растерялась.
– Я не могу сидеть в присутствии… хозяев, – запнулась она, глядя то на надменную сардари, то на Улли, будто слово слуги Единого Бога могло изменить волю Меганиры. – Только… только на полу.
– А сегодня в присутствии хозяев ты будешь сидеть на табурете, – настояла сардари, чуть повысив голос. – И ты плохо изображаешь смущение. Сядь.
Надашди села. Через секунду раскрашенное, как у языческого божества, лицо Меганиры оказалось в миллиметре от лица служанки. Дыхание касарийской царицы пахло непонятной травой и чем-то приторным, ужасно приторным с примесью соли.
– У тебя удивительный цвет глаз, ты знала?
Надашди повертела головой.
– Лиц замужних касарийских женщин не видно, но глаза… Они важнее губ, скул, подбородка. В них есть всё, что нужно знать о человеке. По глазам можно узнать девственницу и убийцу, вора, извращенца или святого. За всю свою жизнь я повидала много глаз: голубых, зелёных, умных, глупых, переливчатых, как морская раковина, и стеклянных, как у кур, глаза влюблённых, приговорённых к смерти, и полные надежды, глаза пьяниц и дешёвых потаскух, принцесс, служанок, злых детей…
– И что вы видите в моих глазах?
Меганира замолчала и внимательно вгляделась в глаза служанки.
– Я вижу ложь.
Улли отвлёкся от книги и замер, не успев раскусить заложенную за щёку водянику. Сента и Астура переглянулись. Порыв ветра снаружи с грохотом опрокинул что-то тяжёлое, послышалась кабацкая брань и проклятья.
– Но я вам не вру, – в голосе служанки прозвучал испуг.
