– Не могу дышать! – плевался кровью пьяница, схватившись за тот жирный бурдюк, под которым скрывались сломанные рёбра. – Я… не… дышать!
– Так не дыши, сделай одолжение, – вытер вспотевший лоб Сеар, глядя сверху вниз на поверженного увальня.
– Ты мне ребро… сломал.
– А ещё раз устроишь балаган – сломаю и шею. Понял меня?
Кряхтение.
– Я спрашиваю, ты меня понял?
Гурт кивнул. Его второй подбородок задрожал, как студень, из которого торчала грязная щётка для обуви.
– Сломал… ребро…
– Стонешь, как баба, – буркнул Сеар, сплюнул кровью и помог Инто подняться с земли.
– Цел? – спросил он, оценив разбитый лоб мальчишки. – Иди к Гараю.
– Будто вам есть какое-то до меня дело, – отряхнулся от земли конюх. Голова невыносимо кружилась, перед глазами всё плыло. Сделав шаг в сторону, он чуть не упал.
– Тогда, может быть, мне надо было дать ему тебя убить? – Сеар не дал ему повалиться на землю и усадил на стоящую рядом бочку.
«Может, и надо было», – подумал Инто.
Ночью ему не спалось. Инто сидел у башни, за столом, где раньше играли в карты кирасиры и эвдонцы, и который теперь служил подставкой под тазы с овощами для коней, и глядел в пустоту. Пальцы сами собой водили по нацарапанной на столешнице когда-то Марцием надписи: «Si tuvera ilmen calme ja joseelaenah». Он так и не узнал у него, что это значит, но Калхас, увидя, что царапает ножиком его брат, поднял того на смех, за что и был послан далеко– далеко, впрочем, совсем не со злобой.
Разочарование, обида и гнев сжирали душу, как червь жрёт изнутри яблоко. То, чего он боялся больше всего в своей жизни, теперь было его будущим. Запуганная мать, пьяный отец, побои, а потом? Жить, как насекомое, топя разочарование жизнью в бутылке, блевать, а потом однажды проснуться в луже собственной мочи и понять, что ты счастлив жить такой жизнью. Приступ необъятного отчаяния сжал его похолодевшее от ужаса сердце. Почему Сеар не дал ему умереть?
Рана под повязкой, наложенной Гараем, саднила, напоминая об унижении. Почему, если боги существуют, почему они допустили такую несправедливость? Почему одним всё, а другим вот так жить – в унижении, без права на мысли о лучшем? Почему какой-то чужак вдруг решил, что имеет право менять чью-то жизнь? Перечеркнуть все надежды и веру в хоть какое-то подобие справедливости?
Теабран!.. Проклятый король. Самозванец, который лишил сотни таких, как Инто – нет, плевать на сотни, – он лишил Инто всего, чего он желал душой, ждал, надеялся!
Тавромахия – тень, шёпот прошлого, угасшего, как задутая спичка. Сотни лет истории изменились вмиг, канули в небытие, как и не было. Десятки боевых быков, как говядина, были поданы к столу. «Тех, кто был рождён воевать, сожрали с салатом и тушёными овощами! Да как такое вообще в Ангеноре было возможно, а, боги?! Хакон, покарай! Прошу тебя, покарай! Всех! Нашли чуму, великий мор, за всех быков, кирасиров, за Вечеру, меня… Маму…»
Ложный король даже мать его лишил возможности уйти от мужа, если бы Инто погиб на арене. Лишил возможности получить компенсацию. Инто видел – в тех мешочках лежало столько монет, что она запросто могла поселиться в каком– нибудь скромном домишке на юге и даже не вести своё хозяйство, всё брать на рынке, и не самое дешёвое, между прочим, и так до конца жизни. А теперь? Только и остается смотреть на папашу, вечно пьяного, вечно злобного и терпеть его тычки и затрещины. «А спрашивается, почему? Саттелит, богиня справедливости, почему? Где же ты, когда нужна больше всего?»
Инто возвёл полные слёз обиды глаза к усыпанному яркими звёздами небу. Молчание. Богиня не почтила никому не нужного человечка своим ответом, только послышались матюки какого-то солдата, который с пьяных глаз мочась на стену, случайно окропил свои сапоги.
Из окошка у земли под стеной, там, где находилась тюрьма, Иларх тихо напевал «Орестиллу». Марций говорил, что эту песню лесорубов пели пленные эвдонцы, которых после бунта против постулианы Ингрейн вели на виселицу. Их на цепи по лестнице – они пели, их на табуреты – они пели, им петлю на шею, а они… Замолкали они только, когда верёвка ломала им позвонки. С тех пор эта песенка с незатейливым мотивчиком и стишками и стала гимном, если можно так выразиться, тех эвдонцев, кому нечего терять. Охранники уже не пытались его заткнуть – бесполезное это было занятие. Сунь ему в рот кляп – забубнит себе под нос другой пленный эвдонец, приструнишь его – завопит третий. Инто даже нравилась эта песня о девушке с волосами цвета янтаря, которая несла фрукты и тисовые веточки своему любимому, собиравшемуся валить лес у деревни. Ведь совсем не о силе песня была, не о вражде, не о ненависти. Она была о красоте и любви, но из уст озлобленных, истерзанных побоями эвдонцев звучала как призыв к мятежу и убийству.
