Я вам так скажу, ваше величество, неблагодарное это дело. А если уж совсем откровенно, то гиблое тут сидеть тутошней охраной. Всё чаще от своих слышу, что все тут концы отбросим, и очень скоро. Я, конечно, секу на корню, так сказать, такие разглагольствования, но что уж греха таить, такие мысли и меня посещают всё чаще и чаще. Давеча решил я подвести некоторые расчёты по сему делу, позвал Мехедара, служанок – сидели вспоминали, вели учёт всех, кто в Ровенне помер с тех пор, как мы сюда заселились, переписывали имена ещё живых. Могу вам сказать, что жуть у нас получилась, ваше величество. Поистине жуткая жуть. Вот вам цифры для отчёту: в Ровенну пять лет назад приехало и осталось в качестве стражей три сотни солдат всего вместе с новобранцами и оружейниками. В первую же неделю, как я сразу вам тогда ещё написал, три десятка покусали гадюки, десяток отравился вином, шестеро из них выжили, но потом один выпал из окна под крышей, пытаясь достать подстреленную чайку на обед, и свернул себе шею. За первой год поперемёрло в тутошних землях двадцать два человека – кто от лихорадки слёг, кто от того, что потянул в рот неизвестную ягоду, о чём постоянно напоминает язва Мейра, кто опять наступил на гадючий хвост. А дальше – больше.
За следующие три года оставили свои кости в клятой гирифорской бухте ещё семь десятков душ: пять человек из тех, кто с крайних островов и кому вера не позволяла найти покой в море, – они были закопаны за холмом, – а ещё шестьдесят пять, как и было заведено ранее, отправились кормить угрей, когда поскончались от желудочной лихорадки.
Плюсом к сим покойникам двоих загрызли бродячие псы, пятьдесят сгубило чревоугодие, а точнее неразборчивость в еде, десять скрутила в бараний рог и отправила по известному маршруту в залив неизвестная хворь, которую та же Мейра снова списала на отравление ягодами, а остальные обезумели от болей в печени и бросились со скалы в залив сами. Я хоть математикам не обучен, но покумекали мы с Мехедаром, и получилось у нас, что каждую неделю Гирифор сжирает половину человека, а в месяц получается – целых двух человек. То есть на следующее полнолуние, получается по такому расчёту, кто-то отдаст концы.
На прошлой неделе нас снова одолел непонятный мор. Трое упали на пол и начали биться в конвульсиях сразу после ужина, после которого почувствовала недомогание даже власта Меланта и приказала служанкам пересмотреть корзинку с грибами, из которых было приготовлено овощное рагу. А там и обнаружили два, как их обозвали, гриба-фантома, которые прикидываются съедобными, а сами самая настоящая отрава. Но, как бы то ни было, вовремя сготовленное Симзой варево из морошки и древесного угля уберегло почти всех от беды. Говорю «почти всех», потому что постигла меня сия участь – надеть скорбный палантин. Мальчик мой, мой дурачок Веснушка умер. И ел же похлёбку, как все, какую разливала Меланта из общего чана, разливала и себе, но только мой – раз – и схватился за живот, скуксился, скукожился, побелел. Я ему, значит, два пальца в рот, как Мейра учила, но ему полегчало только на час, как желудок он свой опорожнил, а потом опять вернулись боли, к обеду поднялась температура, а к вечеру началась лихорадка.
А она одно своё, что синего мха обожрались, и щурит презрительные свои глаза эта Мейра.
– Точ-чно говорю, все камни в округе обожрали. Щепоть съешь, так для лёгких хорошо, а обожрёшься – и вот! И кусты Чарнова глаза у западного флигеля пообъели. Ягоды яркие, ароматные, как сморода, сочные, а съешь – отрава. Говорили вам: не знаешь – не ешь. Ничему вас жизнь не учит. Сжираете всё, как саранча, – так и говорит.
Может, и права эта дылда – всё мои жрут, что не приколочено, голодно им на одном змеином супе жить, да на рагу и угрях с крабами. В общем, Мехедар обернул их в мешки и скинул всех померших в залив, а я с сердцем лежал, не присутствовал.
Сам-то он тоже хнычет, как баба. Жалуется, что голова у него болит. Говорит, до того ему худо, что уж и забыл дорожку под юбку Меланты. Ходит по замку, шаркает, как старый, мается, стонет, как привидение. Может, я и злой человек, но так ему и надо, считаю, похотливой скотине. (Вы уж Влахосу-то не говорите, что жену я его не уберёг от этой свиньи, а? Дикие эти гирифорцы народ. Ото ж не дикий жить на земле, что кишмя кишит змеюками, а что ни куст, как чистый яд.
