– Любопытство гусей губит, – подмигнул он, не желая сдаваться без боя. Страшилка проснулась и сипло мявкнула. Видимо, в знак солидарности с его мыслью.
– Не уходи от ответа, – обиделась Надашди. – Или это тайна? А не тайна, так я на кухне спрошу – там сплетников пруд пруди, такого о тебе порасскажут, сам не поймешь, откуда ноги выросли. Так хочешь?
Воина тронула смехотворная угроза.
– А что мне за это будет? – поинтересовался он, невинно глядя на служанку. В ответ она пожала не видимыми за фалдами тяжёлого капора плечами.
– Не расскажу Сыну Трона, что ты сидел в его кресле. Сам знаешь, Тонгейр тебе за это голову оторвёт и на пику посадит.
Мужчина уронил голову на плечо, сдавшись под натиском шантажистки.
– Ладно. Ладно-ладно. Уговорила.
Надашди ожидала. Гзар-Хаим молчал.
– Ну? – нетерпеливо заёрзала на кровати победительница, пока воин любовался её ногами, и, наткнувшись на уже надоевшую стену молчания, мстительно закрыла стопы юбкой.
– Вот так, да? – фыркнул мужчина.
– Да, вот так, – фыркнула девушка в ответ. – Говори уже, тягомотина, – даже толстый слой белой краски и узоры не скрыли скользнувшую по её губам ухмылочку. – Интригу он развёл.
Гзар-Хаим окончательно капитулировал.
– Как хочешь, саар-джи, – мужчина снова воровато оглянулся на приоткрытые двери и придвинул карло к кровати. – Мне тогда лет пятнадцать было или около того. Год был голодный. В нашей деревне у Гаты кто что тогда ел, чтоб от голоду не скопытиться: кто – крыс, кто – кору с деревьев обдирал, кто жуков из земли ковырял там, червей, кто… ну, так, что бог пошлёт – мы, северяне, народ небрезгливый. Вот я и прибил одного местного – есть мне хотелось.
Он замолчал. Руки Надашди застыли на расправленном одеяле, она обернулась, так и стоя на четвереньках, и с видом наикрайнейшего изумления посмотрела на командира.
– Что? – обронила Надашди, и глаза её раскрылись так широко, насколько им было позволено природой. Гзар-Хаим лукаво улыбался, щекоча большим пальцем уголок губ.
– Говорю – мы северяне, народ не брезгливый, ну, и вот… – и пожал плечом.
Повисла очень странная пауза, которая спустя несколько томительных секунд стала просто невыносимой.
– Ладно, – почти неразборчиво прошелестела служанка и поспешила вернуться к работе.
Гзар-Хаим перестал трогать ссадину и взорвался громогласным каннибальским смехом.
– Что? – оскорбилась Надашди. – Разве это смешно? Людей поедать – ужас какой-то! Тебя как вообще земля носит? Небрезгливый он! Кошмар!
– Да расслабься ты, – он виновато опустил голову и поспешил оправдаться, развернув в сторону напуганной руки так, будто останавливая несущуюся в его сторону лошадь. – Расслабься. Твоим испугом можно камни резать, ещё выпрыгнешь сейчас в окно. Спокойно, саар-джи. Да не… Не смотри на меня, будто я у тебя денег украл. Дай сказать. Ишь! Мы с парнями в банду той зимой собрались. Ты послушай. По мелочи грабили окрестные деревни, чтобы было, что в котёл кинуть. У кого курицу украдём, у кого уведём овцу, и всё в заброшенный дом на окраине сносили. Амбаром мы его звали, житницей. А однажды под утро гляжу, а в запасах наших какая-то девка ковыряется лет одиннадцати. Дочка кого-то из местных, охочая до чужой добычи, уже и кролика нашего себе в мешочек сунула, и ягнёнка вяленого. Там я её и прирезал. Девчонка, когда я её в пузо пырнул, развопилась, звать на помощь начала. Всех местных воплем на уши поставила. Сбежались – я с ножом, под ногами девчонка в крови концы отдаёт. Так и повели меня к старосте. А вина-то моя была очевидна– нож окровавленный в руке, сам такой, будто свинью забивал – красавец в общем; да и я отпираться не стал – прирезал бы свидетелей, если бы их было два-три, да и сбежал, но там же целая деревня вокруг меня столпилась. Папаня той убитой на меня с вилами кидался. Смысл? Сознался. Ну, меня через минуту и поволокли на шебеницу совершать акт правосудия. Уже и петлю на шею надели, да мать из толпы вынырнула и бегом к старосте. Начала убеждать отдать меня в кадерхан, мол, лучше так, чем повесить. Мой судья с местным святошей за закрытыми дверями посовещался, да и выпер меня в сопровождении охраны по направлению к Таш-Харану. Передали из рук правосудия, так сказать, в руки начальнику. Так я и стал солдатом при самрате. Всё обычно – никаких гастрономических пируэтов. А как начальник мой налакался и под лёд провалился пять лет назад, Тонгейр и назначил на его место меня, как самого вменяемого из всех.
– А вот это уже крутишь, – усмехнулась Надашди. – Все в Таш-Харане знают, что ты своего начальника сам в проруби утопил после очередной попойки, чтобы занять его место.
Даже бледной тени стыда не мелькнуло на лице касарийца.
– О как! И кто донёс?
– Кто донёс, уже неважно. Так, значит, ты склонен к убийству своих начальников?
– Я сам себе начальников выбираю.
– Хм, нечасто услышишь такое из уст солдата. А что думает Тонгейр?
Волчьи глаза Гзар-Хаима коварно блеснули.
– Я всего лишь вор и убийца. Никаких иллюзий.
