Хоть вода в заливе не желчь, и на том спасибо, хоть и есть у меня сомнения, а вдруг? Уж после смерти мальчика моего мне во рту уж всё отравой горчило – успокоиться не мог. Да Меланта помогла – накапала мне чего-то из своего, мне и с сердцем легче стало. Грустно это, ваше величество, грустно и страшно. Домой я хочу, на Валевор. Там умирать не страшно, страшно сгинуть тут, в Гирифоре, среди змей, на серой от пепла земле. Не хочу угрей собой кормить. Понимаете? Не хочу.
На сегодня сообщаю, что ещё десять человек мутит, пятеро выташнивают всё, что съедают, – уже всё углы замка провоняли рвотой и гнилостным запахом мочи. Двое не слезают с горшков, трое уже лежат в лихорадке – ваше величество, это какое-то проклятье! Ей-богу, ваше величество, если треклятый мор не прекратится, через год Ровенну некому будет охранять. Все подохнут, а кто не подохнет – обгадится и после всё равно подохнет. Прошу, пришлите подмогу и помощь Меланте – сама уже бледная ходит, круги под глазами. Не справляются уже её настойки и болтушки.
Кстати, о болтушках. Приключился на прошлой неделе один инцидент. Двоих моих полоскало с самой зари фонтаном, синие уже были, так их выворачивало без отдыху, глаза кровью налились – сосуды полопались. Ясное дело – скоро капут. Мы их с Мехедаром в комнату нашу «покойницкую», как прозвали, отнесли и стали ждать. И жарко в Ровенне было (перед грозой там всегда жарко). Весь воздух утягивает в залив, я и говорю Мехедару, мол, надо бы на кухню водицы испить. Чухонец и говорит, мол, сам принесу, и ушёл. А потом слышу треск, удар, будто молния в крышу ударила. Слышу, Мехедар вопит. Не помню, как в кухне той очутился, только глазом моргнул. Смотрю с порога, а заместитель мой Мелантину косу на кулак накрутил и молотит её ладонью по щекам. Девка красная, верещит, вырывается, на ведьму похожая, а он схватил нож и к горлу её. Я думал, опять у него в штанах тесно стало, опять её, значит, сейчас опрокинет и давай. Заорал на него, приказал девку пустить, а он лицом её со всей силы об стол и на меня глаза таращит.
– Видел, – говорит, – как эта стерва доила свой куст! – И тыкает, значит, ножиком в тот вьюн, который власта никому в замке трогать не велит. Вижу, на руках Меланты толстые стёганые перчатки, а с ветки того вьюна, чёрной, капает рыжая, мерзкая, как сопли, жидкость с надреза. И так жутко это всё выглядит, что стало ясно мне это дело – яд. Отрава, как она есть. Тут мы власту уже вдвоем скрутили, а она потная, глаза прячет, молчит на допросы. Служанки, девки её посбежались, начали вопить на своём диком наречии, кляли, драться лезли, солдаты их наши от нас отдирали, кошек драчливых. Мейра та одному глаз пальцем выдавила, представляете? Пришлось ей по морде её вытянутой надавать, чтоб успокоилась. Короче, когда все утихли, устроили мы власте допрос с пристрастием – вот уж где Мехедар её отметелил. А я и мешать ему не стал. (Вы уж это тоже Влахосу-то не говорите, а?) Но так мне больно за своего дурачка стало, что отравила его эта гадина, что махнул я рукой на заместителя своего, пусть машет кулаками, коли чешутся. А Меланта молчала, глядела на пробирки свои и молчала, и чуял я, как мурашки у меня по спине берут от её этого змеиного взгляда. В общем, попортили мы ей личико в тот день, что уж греха таить? А жаль, красивая была девка.
Так вот, кончилось дело тем, что Мехедар схватил пробирку, в которую Меланта доила ветку того вьюна с перепонками, и сунул ей в лицо, мол, пей. Пей, убийца, чтобы знала, как травить честных благородных солдат. Про благородных я бы на его месте, конечно, не говорил бы, ну, да не суть. А Меланта и говорит, что не отрава это, а лекарство от колик, какими мучается половина замка, и я тоже, это так, к слову. А Мехедар всё суёт ей прямо в лицо пробирку, пощёчин новых надавал, мол, тогда пей – докажи. А она взяла пробирку и спокойно вылила себе в рот. Сидели – ждали, как конвульсии её крутить начнут. Да так бы, наверное, и сидели бы до воскрешения Нимилия, да не было власте ничего. Вообще ничего. Стыдно мне так стало за то, что мы учудили с ней и её девками, если бы вы знали, ваше величество. Личико её помяли почём зря. В общем, облажались мы оба, я так вам скажу. Мехедар, видя, что девка умирать в муках и не собирается, плюнул на неё и пошёл оттуда, а я прощения попросил. Но попросить-то попросил, да легче от этого мне не стало. Меланта тогда кровь с губы только краем юбки вытерла и говорит, мол, вьюн этот – самое лучшее лекарство от хвори нашей, только поспел его сок только что. Нельзя было его раньше использовать. А что травимся, так это потому, что не надо крутить из себя умных, а надо есть только то, что дают, а не что красивое на кусту и кажется съедобным. Пора бы нам было за пять-то лет это уяснить. На том мы и расстались.
М-да, а стыдно мне до сих пор. Вот такие вот новости у нас.
