Но вы, ваше величество, всё же удовлетворите, пожалуйста, просьбу мою. Хоть пять десятков солдат сюда отправьте, а? Жутко сидеть в этих стенах и видеть, как помирают мои, одни за другим. У меня тоже колет в боку, вот и думаю, может, и за мной Малам уже свиту свою отправила? Пишу вам – а завтра Мехедар меня в мешок и в залив? Ваше величество, хоть пять десятков, хоть четыре, будьте добры?»
– Как ты попал в кадерхан? – спросила Надашди, заползая на широкую кровать самрата, чтобы расправить свежую простыню.
В покоях Сына Трона, как обычно, царил тихий полумрак и сбивающий с ног зной, с которым в неравный бой вступал слабый сквозняк, пробивающийся сквозь закрытое окно-бойницу, отчего казалось, что Таш-Харан вот-вот расплавится и стечёт в сугробы у своего фундамента. Больше всего Надашди хотелось прям сейчас раздеться догола и развалиться остывать на хлопковых простынях, раскинув по сторонам руки и ноги, но от воплощения своего заветного желания её отделяло только два обстоятельства. Первое – то, что самрат мог зайти в свои покои в любой момент и неверно истолковать поведение вожделеемой им служанки, и второе – её собеседник мог запросто последовать её примеру.
– Как все, саар-джи, – ответил Гзар-Хаим, зевая, – через двери башни Кидони.
На карле самрата, по-хозяйски широко расставив могучие ноги, застёгнутый на все медные застёжки костюма самратского воина, сидел молодой черноволосый мужчина, в наружности которого и поведении с первого взгляда угадывался хищник. Спокойный, но имеющий возможность с лёгкостью убить противника волк. Даже глаза Гзар-Хаима, умные и подозрительные, имели тот же янтарно– жёлтый оттенок, что и глаза хранителя гор и лесов, а лицо было узким, как волчья морда, и не сказать, чтобы особенно красивым. Наоборот, было в его чертах что-то неприятное и зловещее.
То, что он не был похож на увековеченную грубой рукой в камне рысь, как подавляющее число касарийцев, Гзар-Хаим объяснял весьма своеобразно, каждый раз придумывая новую версию.
– Моя мать была проклята моим отцом за колдовство. Видели пятно на моей шее? Это моя метка, – пугал он суеверных служанок и указывал на старый ожог от кочерги, который получил в пьяной драке ещё в юности.
– Меня нашли в лесу – говорят, родила меня эллари, – услышала от него в своё время сардари.
– В моём роду были волки – потому и шкуры их не ношу. Вдруг кто-то из них моя мама? – шепнул он Надашди, зажав ту в тёмном углу поздно вечером, настаивая на получении заслуженной награды физиологического характера за хлопоты перед Нергуй-Хаан при её устройстве в замке.
Всего историй у него насчитывалось двенадцать-пятнадцать, и все включали в себя, в различных комбинациях, происки древних богов, сомнительные обряды местных эллари, цыганскую магию или кровь баладжеров, доставшуюся ему от прабабки, но правды от него за все годы его службы у самрата так никто и не добился.
На полу возле его ноги рядом со скинутым с пояса мечом из колчедана лежала меховая накидка из чернобурки, на которой уютно угнездилась облезлая после чумки местная кошка по кличке Страшилка и во сне клацала зубами. Наверное, поймала кого-то и ела.
– Я имею в виду, как ты попал туда вообще? Как стал командиром? – уточнила служанка. – По твоим подчинённым виселица плачет, рожи у всех разбойничьи, попробуй – покомандуй. Им что ни слово, так поперёк. А перед тобой, вон, на цыпочках ходят.
Предводитель кадерханского войска сладко потянулся после суточного дежурства на посту смотрителя цитадели и подозрительно покосился на дверь, ожидая в самое ближайшее время быть наказанным за самоуправство в покоях хозяина, но, убедившись, что со стороны коридора не слышно даже цоканья крысиных коготков о каменные плиты, размял шею и, подперев голову кулаком, принялся с наслаждением созерцать торчащие из-под шерстяной юбки босые девичьи ножки с двумя тонкими шрамами вдоль ступней.
– Нет ничего такого, что нельзя исправить в отношениях между начальником и его солдатом с помощью мордобоя, – не согласился он с утверждением не знакомой с тонкостями общения солдат кадерхана меж собой наивной служанки. – Там у нас всё просто – у кого меч острее, тот и прав. А острее он, как повелось, у командира. То есть у твоего покорнейшего слуги, саар-джи.
– А ты кого убил? – служанка убрала с перины вылетевшее из сбитой подушки гусиное перо. – Раз ты попал в кадерхан, значит, ты кого-то убил?
– Было дело, – кивнул молодой военачальник, будто говоря о чем-то менее криминальном, вроде воровства с кухни.
– Кого?
– Да так.
– За что?
– Любопытная? – умозаключил Гзар-Хаим, тронув зарастающую коркой, но всё ещё саднящую ссадину на скуле и разбитую губу. – А разве это важно? Это тебе не юг, саар-джи, в Касарии убийца есть убийца. Здесь всем без разницы мотивы.
– А если я хочу знать, потому что это касается тебя?
Мужчина нагнулся ещё ниже над подлокотником, чтобы увидеть чуть больше пикантно обнажённой ножки.
