– Я не претендую быть великим художником, – говорил он. – Я не Микель Анджело, но во мне кое-что есть. Меня покупают. Я вношу мечту в дома людей всех сортов. И вы знаете, мои картины продаются не только в Голландии, но и в Норвегии, и Швеции, и Дании. Их покупают главным образом купцы и богатые промышленники. Вы не можете себе представить, какая тяжелая зима в этих странах – долгая, темная и холодная. Им нравится представлять себе Италию такой, какой она изображена на моих картинах. Это как раз то, чего они ждут от нее. Такой же представлял себе Италию и я, прежде чем попал туда.
Я думаю, что это видение осталось у него навсегда, так ослепляя его глаза, что они не могли уже видеть правду. И, несмотря на всю грубость фактов, он продолжал своим духовным взором видеть Италию романтических разбойников и живописных развалин. Он изображал идеал – бедный, пошленький, лавочный, но все же это был идеал. Это придавало его характеру определенное очарование. И так как я это чувствовал, то Дэрк Стреве не был для меня, как для других, только смешным. Товарищи – художники не скрывали своего презрения к его произведениям, но он зарабатывал много, и они не стеснялись пользоваться его кошельком. Он был щедр, и нуждающиеся, смеясь над ним, так как он наивно верил всем рассказам о их нищете, бесстыдно брали у него деньги. Он был очень экспансивен, но что-то нелепое было в его чувствительности, и, пользуясь ого добротой, вы не чувствовали к нему благодарности. Брать у него деньги было все равно, что обкрадывать ребенка, и вы презирали его за глупость. Мне кажется, что карманный вор, гордящийся своими ловкими пальцами, должен чувствовать своего рода негодование против беспечной женщины, забывающей в кэбе ридикюльчик со всеми своими драгоценностями. Природа сделала Стреве мишенью, но не наделила его бесчувственностью. Он корчился под насмешками, непрерывно сыпавшимися на него, и однако никогда не переставал – казалось, намеренно подставлять себя под них. Насмешки всегда больно ранили его, но он не знал гнева; ехидна могла ужалить его, но опыт ничему не научал его, и не успевала еще пройти боль, как он снова нежно укладывал змею на своей груди. Его жизнь была трагедией, написанной водевильным стилем. Я никогда не смеялся над ним, и поэтому он был мне признателен и изливал в мое сочувствующее ухо длинный список своих бед. Самое печальное во всех его бедствиях было то, что все они казались забавными, и чем трагичнее он их переживал, тем больше хотелось вам смеяться.
Плохой художник, он, однако, обладал даром тонкого проникновения в искусство, и осмотр картинных галерей под его руководством доставлял редкое наслаждение. Он умел искренне восхищаться и остро критиковать. Он был широк в своих восприятиях. Он не только ценил и любил старых мастеров, но горячо сочувствовал и современным, быстро открывая новый талант, и не скупился на похвалы. Я не знал никого, чьи суждения были бы более метки и верны. Он был гораздо образованнее большинства художников: не был, как многие из них, невежественным в родственных областях искусства, и его тонкое понимание музыки и литературы придавало глубину и разнообразие его суждениям в области живописи. Для молодого человека, каким был я в то время, его совет и руководство представляли ни с чем не сравнимую ценность.
После моего отъезда из Рима я переписывался с ним и приблизительно раз в два месяца получал от него длинные письма на забавном английском языке, которые живо напоминали мне его восторженную захлебывающуюся речь, сопровождаемую комическими жестами. Незадолго до моего приезда в Париж он женился на англичанке и поселился в студии на Монмартре. Я не видал его четыре года и совсем не знал его жены.
Я не предупредил Стреве о своем приезде и когда позвонил у дверей его студии, он, открыв дверь, сначала не узнал меня. Затем вскрикнул от радостного изумления и втащил меня в комнату. Приятно, когда встречают вас с такой пылкостью. Его жена сидела с питьем около печки и встала, когда я вошел. Он представил меня.
– Ты помнишь, – сказал он ей, – я тебе о нем часто рассказывал. – И затем мне: – Почему вы не написали о своем приезде? Давно ли вы здесь? Почему не пришли на час раньше, – мы бы пообедали вместе.
Он бомбардировал меня вопросами, усаживал в кресло, похлопывая меня, точно я был подушка, подсовывал сигары, кекс, вино – он не мог оставить меня в покое. Он был в отчаянии, потому что у него не оказалось виски, хотел сварить для меня кофе, придумывая, чем бы еще услужить мне, сиял, хохотал и в пылу восторга, потел всеми порами.
– Вы не изменились, – сказал я, улыбаясь и смотря на него.