– Ma pauvre cherie![11] – он подошел к ней и поцеловал у нее обе руки. – Он не нравится ей. Как странно, Что Вы знаете Стриклэнда.
– Мне не нравятся дурные манеры, – сказала миссис Стреве.
Дэрк, все еще смеясь, стал объяснять мне.
– Видите ли, я попросил его однажды прийти посмотреть на мои картины. Ну, он пришел, и я стал показывать ему все свои вещи. – Стреве замялся на минутку, сконфуженный. Не знаю, почему он начал рассказывать неприятную для себя историю. Ему было неловко оканчивать ее. – Стриклэнд смотрел на… мои картины и ничего не говорил. Я думал, что он откладывает свое мнение под конец, и говорю ему: «Ну, вот и вся моя куча». А он говорит в ответ: «Я пришел занять у вас двадцать франков».
– И Дэрк действительно дал ему эти деньги, – негодующе сказала миссис Стреве.
– Я был очень удивлен. Я не люблю отказывать. Он положил деньги в карман, кивнул головой, сказал «благодарю» и вышел.
Пока Дэрк рассказывал эту историю, на его круглом глуповатом лице было такое растерянное удивление, что почти невозможно было не рассмеяться.
– Я бы нисколько не обиделся, если бы он сказал, что мои картины плохи, но он не сказал ничего… – ничего.
– И ты рассказываешь об этом, Дэрк, – произнесла жена.
Плачевно было то, что в этой истории более забавляла смешная роль голландца, чем возмущало грубое поведение Стриклэнда.
– Надеюсь, что я никогда более не увижу его здесь, – прибавила миссис Стреве.
Дэрк улыбнулся и пожал плечами. Его добродушная веселость уже вернулась к нему.
– Но одно все же остается несомненным: Стриклэнд – большой художник, великий художник.
– Стриклэнд! – воскликнул я. – Это, значит, не тот.
– Здоровенный парень с рыжей бородой. Чарльз Стриклэнд. Англичанин.
– У него не было бороды, когда я знал его, но, если он отрастил ее, она может быть рыжей. Человек, которого я знал, только начинал писать пять лет назад.
– Он и есть. Большой художник!
– Не может быть!
– Разве я когда-нибудь ошибался? – спросил меня Дэрк. – Говорю вам: он гениален.
Я убежден в этом. Если через сто лет нас с вами будут вспоминать, то только потому, что мы знали Чарльза Стриклэнда.
Я был удивлен и взволнован. Мне вспомнился вдруг мой последний разговор с ним.
– Где можно видеть его работы? – спросил я. – Он добился успеха? Где он живет?
– Нет, он не добился успеха. Не думаю, чтобы он продал хоть одну картину. Когда вы упоминаете о нем среди художников, – все смеются. Но я знаю, я знаю, что он – великий художник. Когда-то смеялись и над Манэ. Коро не мог продать ни одной картины… Я не знаю, где Стриклэнд живет, но вы можете увидеть его. Он бывает в кафе на Авеню де Клиши каждый день в семь часов вечера. Если хотите, мы пойдем туда завтра.
– Я не уверен, желает ли он видеть меня? Я напомню ему прошлое, о котором он, наверное, хочет забыть. Но я пойду во всяком случае. А есть возможность увидеть какую-либо из его картин?
– Только не у него. Он вам ничего не покажет. Есть один мелкий торговец, у которого имеется два или три его полотна. Но вы не должны смотреть их без меня. Вы не поймете. Я вам сам покажу их.
– Дэрк, ты меня выводишь из терпения, сказала миссис Стреве. – Как ты можешь говорить так о его картинах после того, как он тебя оскорбил?
Она повернулась ко мне.
– Знаете, недавно пришли несколько голландцев покупать картины Дэрка, и он стал их убеждать купить картины Стриклэнда. Он настоял, чтобы их принесли сюда и показали им.
– А как вы находите его картины? – спросил я, улыбаясь.
– Они ужасны.
– Дорогая моя, ты не понимаешь.
– Ну, ведь твои голландцы пришли в бешенство. Они думали, что ты смеешься над ними.
Дэрк Стреве снял очки и стал вытирать их платком. Его румяное лицо горело от волнения.
– Ты думаешь, что красота – самая драгоценная вещь в мире лежит, точно камень, на берегу моря, так что беззаботный прохожий может беспечно подобрать ее? Красота есть нечто удивительное и странное, что художник добывает в душевных муках из хаоса мира. И когда он это сделал, не всем дано понять его. Чтобы постичь красоту вы должны повторить весь путь художника. Это – мелодия, которую он поет для вас, и чтобы услышать ее в вашем сердце, вы должны обладать опытом, чувствительностью и воображением.
– А почему я всегда нахожу твои картины, Дэрк, прекрасными? Я восхищаюсь ими с первого раза, как только увидела их.
Губы Дэрка дрожали.
– Ложись спать, моя дорогая. Я немного пройдусь с нашим другом; я скоро вернусь.
Дэрк Стреве условился зайти за мной на следующий день и повести в кафе, где обыкновенно бывал Стриклэнд. С удивлением узнал я, что это было то самое кафе, в котором мы со Стриклэндом пили абсент пять лет назад, когда я приезжал в Париж повидаться с ним по просьбе его жены. Он остался верным этому первому кафе, что указывало на некоторую леность, и равнодушие к окружающему, показавшиеся мне весьма характерными.
– Он здесь, – сказал Стреве, когда мы вошли в кафе.
Несмотря на октябрь, вечер был теплый, и столики на мостовой все были заняты. Я окинул взглядом публику, но не увидел Стриклэнда.
– Смотрите… Там, в углу. Играет в шахматы.