У него был все тот же нелепый вид, какой сохранился в моей памяти: маленький, толстенький, с короткими ногами, сравнительно молодой – ему, вероятно, было не больше тридцати лет, – но преждевременно лысый. Лицо – совершенно круглое, с яркими свежими красками, очень белая кожа, яркий румянец на щеках, алые губы, голубые круглые глаза. Он носил громадные очки в золотой оправе; брови его были так светлы, что их почти нельзя было различить. Он напоминал веселых жирных купцов с картин Рубенса. Когда я сказал ему, что решил пожить некоторое время в Париже и снял уже квартиру, он горько упрекнул меня, что я не написал ему об этом заранее. Он сам подыскал бы мне квартиру, снабдил бы меня мебелью и помог бы мне устроиться. Неужели я в самом деле потратился на покупку мебели? Он считал, что я изменил дружбе, не дав ему случая быть мне полезным. А миссис Стреве все время спокойно сидела за штопаньем чулков, не произнося ни слова и слушая все, что говорил ее муж, со спокойной улыбкой.
– Итак, вы видите, я женат, – внезапно сказал он. – Что вы скажете о моей жене?
Он, сияя, взглянул на нее и водворил очки на переносицу: они все время сползали по мокрому от пота носу.
– Ну, как вы думаете, что я могу ответить на это, – засмеялся я.
– В самом деле, Дэрк, как ты можешь… – сказала миссис Стреве, улыбаясь.
– Но разве она не удивительна? Говорю вам, мой дорогой, не теряйте времени. Женитесь как можно скорее. Я счастливейший из смертных. Посмотрите, как она сидит. Разве это не картина? Настоящий Шардэн, а? Я видел много очаровательных женщин в мире, но никого не встречал красивее мадам Стреве.
– Дэрк, если ты не успокоишься, я уйду.
– Mon petit chou[10], – сказал он.
Она покраснела немного, смущенная страстью, звучавшей в его голосе. По его письмам я уже представлял себе, как он влюблен в свою жену, и теперь видел, что он не мог оторвать от нее глаз. Трудно сказать, любила ли она его! Бедный шут вряд ли мог влюбить в себя женщину, но улыбка в ее глазах мерцала нежностью, и возможно, что ее сдержанность прикрывала настоящее, глубокое чувство. Она не была тем восхитительным созданием, каким видела ее влюбленная фантазия Стреве, но действительно очень миловидна, высока и стройна. Ее серое строгое, прекрасно сшитое платье не скрывало превосходной фигуры, которая привлекла бы скорее скульптора, чем портного. Густые каштановые волосы были гладко зачесаны, лицо-бледно, черты лица приятны, хотя не вполне правильны. Спокойные серые глаза. Красивой она как раз и не была, но мила чрезвычайно. И Стреве не без основания упомянул о Шардэне: она действительно напоминала мне ту приятную хозяйку в чепце и передничке, которую обессмертил великий художник. Я легко мог вообразить себе ее степенно хозяйничающей, среди кастрюли и горшков, выполняющей ритуал домашних обязанностей так, что они приобретали моральное значение. Я не мог представить ее остроумной или забавно веселой. Но в ее скромной внимательности было что-то возбуждавшее мой интерес. Ее сдержанность также была несколько загадочной. Я удивлялся, почему она вышла замуж за Дэрка Стреве. Хотя она была англичанка, я не мог сразу определить ее; мне было не ясно, из какого она общественного круга, каково ее воспитание, и как она жила до брака. Она была очень молчалива, но, когда заговорила, я услышал приятный голос; манеры ее были просты и естественны.
Я спросил Стреве, работает ли он.
– Работаю ли я? Я пишу лучше чем когда-либо.
Мы сидели в студии, и он указал на неоконченную картину на мольберте. Я слегка вздрогнул. Он писал группу итальянских крестьян в костюмах Кампаньи, беседующих на ступеньках римской церкви.
– Это то, что вы пишете теперь? – спросил я.
– Да. Я могу доставать натурщиков здесь так же, как и в Риме.
– Правда, это очень красиво? – сказала миссис Стреве.
– Моя глупенькая жена считает меня большим мастером, – пояснил он.
И его снисходительный смешок не мог скрыть его радости. Глаза его были прикованы к картине. Странно, что его критическое чутье, такое острое и безошибочное, когда он глядел на работы других, удовлетворялось этой явной пошлостью и банальностью.
– Покажи свои другие картины, – сказала она.
– Показать?
Хотя Дэрк сильно страдал от постоянных насмешек приятелей, но в горячей жажде похвалы и в наивном самоудовлетворении никогда не мог устоять перед соблазном похвастаться своими произведениями. Он принес мне изображение двух лохматых итальянских мальчишек, играющих в кости.
– Ну, разве они не прелестны? – сказала миссис Стреве.
Дэрк показывал картину за картиной. Я увидел, что в Париже он писал все те же безвкусные крикливо – живописные вещи, какие из года в год писал в Риме. Все было лживо, неискренне, надуманно. И однако трудно было найти человека более честного, искреннего и чистосердечного, чем Дэрк. Кто разрешит такое противоречие? Не знаю почему, мне вдруг пришел в голову вопрос:
– А не встречали ли вы здесь случайно художника Чарльза Стриклэнда?
– Неужели вы его знаете? – вскричал Дэрк.
– Грубый нахал, сказала его жена.
Дэрк засмеялся.