Мне не пришлось много рассказывать. Это был краткий отчет об упорной работе и мелких приключениях, об опытах то в одной, то в другой областях, о постепенном приобретении знаний, о книгах, о людях. Я старался не расспрашивать Стриклэнда ни о чем, не выказывал ни малейшего интереса к нему. Наконец я был вознагражден. Он начал говорить о себе. Но при его бедном даре слова он давал лишь слабые указания на то, через что он прошел, и мне приходилось заполнять пробелы своим воображением. Было мучительно улавливать только намеки на его внутреннюю жизнь, чрезвычайно меня интересовавшую. Это напоминало изучение изуродованного манускрипта. Я вынес в общем впечатление, что вся жизнь его была жестокой борьбой со всякого рода препятствиями и лишениями. Но, по-видимому, многое из того, что для других людей, казалось бы, ужасным, нисколько не задевало его. Стриклэнд отличался от большинства англичан полным равнодушием к комфорту. Его не огорчало, что ему приходилось жить в жалкой комнате. Он не нуждался в красивых вещах. Я думаю, что он даже не замечал, как тусклы были обои в его комнате, где я его встретил в первый приезд. Ему не нужны были мягкие кресла, он искренно предпочитал простые кухонные табуреты. Ел он всегда с аппетитом, но был равнодушен к тому, что ел. Для него это была только пища, которую нужно проглотить, чтобы успокоить муки голода. А когда еды не было, он казался способным обходиться и без нее. Я узнал, что в течение полугода он довольствовался булкой и бутылкой молока в день. Он был чувственным человеком и, однако, оставался равнодушным к чувственным соблазнам. Он считал лишения просто небольшой неприятностью. Было что-то внушительное в том, как он переносил все это, живя исключительно духовной жизнью.
Когда небольшая сумма денег, которую он привез с собой из Лондона, была прожита, он остался вполне спокоен. Картин он де продавал. Думаю, что почти не пытался продавать. Пробовал добывать деньги другими путями. С мрачным юмором рассказывал он о том, как исполнял обязанности гида при англичанах-лондонцах, желавших видеть ночную жизнь Парижа. Это занятие соответствовало его насмешливому характеру, он хорошо ознакомился с самыми неприличными кварталами города. Он рассказал мне о долгих часах скитания по бульвару Мадлен в поисках за англичанами, преимущественно полупьяными, которые желали видеть то, что запрещается законом. Иногда, если ему везло, он зарабатывал небольшую сумму. Но его оборванный костюм в конце концов стал отпугивать искателей приключений, и Стриклэнд не мог больше найти таких безрассудных людей, которые рискнули бы ему довериться. Затем нашлась работа по переводу рекламы для патентованных лекарств, предназначенных для распространения через докторское сословие в Англии. Во время стачки он работал в качестве маляра. В то же время он никогда не прерывал работы над своим искусством. Но скоро ему надоело писать в студиях, и он стал работать самостоятельно. Он никогда не был настолько беден, чтобы не иметь возможности купить холста и красок, а больше, в сущности, ему ничего и не было нужно. Насколько я мог понять, писал он с большим трудом, а его нежелание пользоваться чьими-либо указаниями заставляло его терять много времени на разрешение технических задач, уже разрешенных одна за другой поколениями прежних художников. Он стремился к чему-то, чего я не мог понять и что вряд ли было понятно ему самому. Снова он произвел на меня впечатление одержимого. Он казался не вполне нормальным. Ему не хотелось показывать своих картин только потому, что он, по-видимому, нисколько не интересовался ими. Он жил в мечтах, и действительность не существовала для него.
Я чувствовал, что он работал над каждым новым полотном со всей страстью своей пылкой натуры, напрягая все силы, чтобы воплотить видения, носившиеся перед его духовными глазами. А затем, даже не после окончания картины (я был уверен, что он редко доводил свою работу ко конца), а просто когда гасла страсть, сжигавшая его, он терял всякий интерес к работе. Он никогда не был доволен достигнутым результатом. Ему все казалось ничтожным по сравнению с образами, владевшими его воображением.
– Почему вы не посылаете своих работ на выставки? – спросил я. – Ведь вы, вероятно, хотели бы знать мнение публики о своих картинах?
– Вы думаете?
Не могу выразить того безмерного презрения, которое он вложил в эти два слова.
– Вы не хотите славы? Большинство художников не было равнодушно к ней.
– Дети! Как вы можете интересоваться мнением толпы, если вы презираете мнение отдельного человека?
– Мы не всегда следуем логике, – заметил я, смеясь.
– Кто создает славу? Критики, писатели, биржевые маклеры, женщины.
– Но разве вам не доставило бы приятного ощущения сознание, что люди, которых вы не знаете и никогда не видели, получают от работы ваших рук тонкие и яркие эмоции? Каждый человек любит власть. А можно ли вообразить более чудесное осуществление власти, чем то, когда художник по своей воле заставляет трепетать человеческое сердце от жалости или ужаса?
– Мелодрама.