– Как вы можете определить, хорошо вы написали пли плохо?
– А я и не определяю. Я только хочу писать то, что вижу.
– Сомневаюсь, мог ли бы я писать книги на пустынном острове с уверенностью, что ничьи глаза, кроме моих, не увидят того, что я пишу.
Стриклэнд долго молчал, но глаза его странно блестели, как будто он видел нечто, зажигавшее его душу экстазом.
– Иногда я мечтаю об острове, затерянном среди безграничного моря, о жизни там, в долине, закрытой со всех сторон, среди странных деревьев, тишины и молчания. Там, мне кажется, я мог бы найти то, чего хочу.
Он высказал свою мысль не совсем так. Пользовался жестами вместо прилагательных и запинался. Я передаю своими словами то, что он, как я понял, желал высказать.
– Оглядываясь теперь назад, на прошедшие пять лет, – сказал я, – думаете ли вы, что стоило сделать то что вы сделали?
Он посмотрел на меня, и я увидел, что он не понял моих слов.
Я пояснил.
– Вы оставили удобный дом и жизнь в общем счастливую. Вы преуспевали. А в Париже вам, кажется пришлось пережить гадкое время. Если бы можно было начать сызнова, повторили бы вы то, что сделали?
– Непременно.
– А вы заметили, что ничего не спросили меня о вашей жене и детях? Вы о них совсем не думаете?
– Нет. Я бы очень хотел, чтобы вы не были так дьявольски лаконичны. Неужели вы никогда ни на одну минуту не пожалели о том горе, которое причинили им?
Его губы сложились в улыбку, и он покачал головой.
– И все же я уверен, что иногда вы думаете о прошлом. Может быть, не о том прошлом, которое было семь или восемь лет назад, но о прошлом более далеком, когда вы впервые встретили вашу жену, полюбили ее, женились на ней. Неужели вы но помните той радости, когда вы заключали ее в свои объятия?
– Я не думаю о прошлом. Единственно о чем стоит думать, это – вечно продолжающееся настоящее.
Я задумался над этим ответом. Он был не ясен, но мне показалось, что я смутно понимаю его смысл.
– Вы счастливы? – спросил я.
– Да.
Я замолчал и внимательно смотрел на него. Он выдержал мой взгляд, и затем в глазах его появилась насмешка.
– Боюсь, что вы не одобряете меня?
– Пустяки, – быстро ответил я. – Я не осуждаю боа-констриктора. Наоборот, я интересуюсь его умственным процессом.
– Значит, у вас ко мне исключительно профессиональный интерес?[13]
– Исключительно.
– Это правильно, что вы не осуждаете меня. У вас у самого сомнительные склонности.
– Может быть потому-то вам со мной и легко, возразил я.
Он насмешливо улыбнулся, но ничего не сказал. Мне хотелось бы описать его улыбку. Не знаю, была ли она привлекательна, но она ярко освещала лицо, изменяя его обычно мрачное выражение и придавая ему вид добродушной иронии. Улыбка медленно освещала лицо, начинаясь, а часто и кончаясь в глубине глаз. Она была очень чувственна, ни жестокая, ни ласковая, в ней светилось нечто, что можно было бы назвать веселостью сатира. Эта улыбка и заставила меня спросить:
– Влюблялись вы с тех пор, как приехали в Париж?
– У меня нет времени для таких глупостей. Жизнь не столь длинна, чтобы можно было соединять любовь и искусство.
– Но вы не похожи на отшельника.
– Все эти делишки внушают мне отвращение.
– Человеческая натура безнравственна, не правда ли? – сказал я.
– Чего вы потешаетесь надо мной?
– Потому что я не верю вам.
– Ну, значит, вы просто глупы.
Я замолчал и пытливо посмотрел на него.
– Зачем вы стараетесь одурачить меня? – спросил я.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
Я улыбнулся.
– Позвольте мне объяснить вам. Я представляю себе, что много месяцев мысль об этом не приходит вам в голову, и вы готовы убедить себя, что покончили с этим навсегда. Вы радуетесь вашей свободе и думаете, что наконец-то можете назвать вашу душу своей собственностью. Вам кажется, что вы идете, касаясь головой звезд. И вдруг вы чувствуете, что не можете больше этого выносить, и видите, что все время ваши ноги шагали по грязи. И вас охватывает желание опрокинуться самому в грязь. Тогда вы находите какую-нибудь женщину, грубую, вульгарную, существо скотских инстинктов, в котором весь ужас пола попросту мычит, и вы накидываетесь на нее, как дикое животное. Вы упиваетесь до исступления.
Он смотрел на меня, точно окаменевший. Я выдержал его взгляд. Медленно я продолжал:
– Скажу вам теперь то, что должно казаться самым странным: когда все проходит, вы чувствуете себя необыкновенно чистым. Вам кажется, что вы бестелесный дух. Вы чувствуете себя способным прикоснуться к красоте, точно она – осязаемая вещь. И вы ощущаете духовное единение с ветерком и деревьями, шелестящими листьями, и с радужным сиянием реки. Вы чувствуете себя богом. Можете ли вы мне объяснить это?
Он не отрывал своих глаз от моих, пока я не кончил, и только тогда отвернулся. На его лице было странное выражение, и я подумал, что такой вид должен быть у человека, когда он умирает под пыткой. Стриклэнд молчал. Я знал, что наш разговор окончен.