– Да мне ничуть не интересно помогать вам.
– Мне пришлось очень туго, вы же знаете.
– А мне это безразлично.
– Вам безразлично, что я умираю с голоду?
– А почему, скажите, мне это должно быть не безразлично? – спросил я в свою очередь. Он посмотрел на меня с минуту, трепля свою лохматую бороду. Я улыбался, поглядывая на него.
– Чему вы смеетесь? – спросил он, и в его глазах блеснул гнев.
– Вы наивны. Сами вы не признаете никаких обязательств, значит, ни у кого нет никаких обязательств и по отношению к вам.
– Разве вы не почувствовали бы неловкости, если бы я пошел сейчас и повесился, потому что меня могут выгнать из комнаты за неплатеж?
– Нисколько.
Он рассмеялся.
– Просто хвастаетесь. Если бы действительно я устроил это, вас бы загрызла совесть.
– Попробуйте, и мы увидим, – ответил я.
В его глазах блеснула улыбка, и он молча мешал свой абсент.
– Не хотите ли сыграть в шахматы? – спросил я.
– Ну, что ж. Не испугаюсь.
Мы расставили фигуры, и, когда доска была в порядке, он с довольным видом посмотрел на нее. Армия пешек, готовых за вас сражаться, вызывает всегда чувство удовлетворения.
– Неужели вы серьезно думали, что я дам вам денег взаймы? – спросил я.
– А почему бы нет?
– Вы удивляете меня.
– Чем?
– Приходится разочаровываться: вы в душе сентиментальны. Мне бы больше понравилось, если бы вы не взывали простодушно к моему сочувствию.
– Я бы возненавидел вас, если бы вы дали из сочувствия, – ответил он.
– Вот это лучше, – засмеялся я.
Мы начали играть и оба погрузились в игру. Когда партия была кончена, я сказал ему:
– Послушайте, если вы нуждаетесь, покажите мне ваши, картины. Понравятся, я куплю.
– Убирайтесь к черту, – ответил Стриклэнд.
Он встал, собираясь уйти. Я остановил его.
– Вы не заплатили за ваш абсент, – сказал я, улыбаясь.
Он выругался, бросил деньги на стол и ушел.
Я не видел его несколько дней, но как-то вечером, когда я сидел в кафе и читал газету, он подошел и сел рядом.
– Вы, однако, не повесились, – заметил я.
– Нет. Я получил работу. Пишу портрет одного удалившегося от дел водопроводчика за двести франков[14].
– Как это вам удалось?
– Женщина, у которой я покупаю хлеб, рекомендовала меня. Водопроводчик сказал ей, что ищет художника, чтобы написать свой портрет. Мне придется дать ей двадцать франков.
– Интересная физиономия?
– Великолепная. Большое красное лицо, как бараний окорок, и на правой щеке громадная бородавка, из которой растет пук длинных волос.
Стриклэнд был в хорошем настроении и осыпал жестокими сарказмами Дэрка Стреве, подсевшего к нам. При этом он выказал изобретательность, которой я в нем не подозревал, находя наиболее уязвимые места у несчастного голландца. Стриклэнд в конце концов пустил в ход не рапиру сарказма, а дубину издевательства. Ничем не вызванное нападение было так неожиданно, что растерявшийся Стреве не мог защититься. Он напоминал испуганную овцу, бестолково мечущуюся, и под конец слезы брызнули у него из глаз. И самое гадкое во всем этом было то, что, хотя вы ненавидели Стриклэнда и все зрелище было отвратительно, все же нельзя было удержаться от смеха. Дэрк Стреве принадлежал к числу тех несчастных людей, самые искренние чувства которых кажутся смешными.
А теперь, когда я оглядываюсь на ту зиму в Париже, мои лучшие воспоминания связаны с Дэрком Стреве. Было что-то действительно очаровательное в его семейной обстановке. Он и его жена, вместе представляли картину, ласкавшую воображение. Простодушная любовь Дэрка к жене была трогательна. Он оставался нелепым существом, но искренность его страсти возбуждала сочувствие. Я старался разгадать чувства его жены и радовался, когда видел ее нежную привязанность к мужу. Если она обладала небольшим чувством юмора, ее должно было забавлять, что Стреве ставил ее на пьедестал и поклонялся ей с чистосердечием идолопоклонника; но даже если бы она и посмеивалась над этим, такое поклонение должно было нравиться ей и трогать ее. Дэрк был преданным возлюбленным, и, хотя она с годами теряла свои округлые линии и миловидность, для него она оставалась неизменной. Для него она всегда была самой восхитительной женщиной на свете. В их жизни царил приятный порядок. Кроме студии у них была спальня и крошечная кухня. Миссис Стреве сама вела хозяйство и, пока Дэрк писал плохие картины, она ходила на рынок, готовила обед, шила, копошилась, точно деловитый муравей. А вечером сидела в студии снова за шитьем, в то время как Дэрк погружался в музыку, далеко превышавшую, я убежден, ее понимание. Он играл со вкусом, но с чувством, более подчеркнутым, чем иной раз требовалось, и вливал в исполнение всю свою сентиментальную, пылкую душу. Жизнь этой четы была по-своему идиллией, и это поднимало ее до своеобразной красоты. Нелепость, которая прицеплялась ко всему, исходившему от Дэрка, вносила в нее курьезную ноту, словно неразрешенный диссонанс, но в то же время делала ее более современной, более бытовой. Как грубая шутка, брошенная в серьезную сцену, она оттеняла остроту, присущую всякой красоте.