Я устроился в Париже и начал писать пьесу. Вел очень правильный образ жизни, работая по утрам, а после обеда гулял по Люксембургскому саду или бродил по улицам. Долгие часы я проводил в Лувре, наиболее приветливой из всех галерей и наиболее удобной для размышлений, или блуждал по набережным, перелистывая у букинистов старые книги без всякого намерения купить их. Я прочитывал по одной странице, наугад раскрывая книгу, и бегло знакомился, таким образом, со многими авторами. По вечерам я посещал друзей, с которыми не искал более близкого знакомства. Часто бывал я у Стреве и разделял иногда с ними их скромный обед. Дэрк Стреве гордился своим уменьем готовить итальянские блюда, и, признаюсь, его «спагетти» были лучше, чем его картины. Можно сказать, что обед бывал прямо «королевский», когда Стреве приносил громадное блюдо спагетти сочно залитых томатами. Дополнением служили превосходный домашний хлеб и бутылка красного вина. Я познакомился ближе с Бланш Стреве, и, так как я был англичанин, а она встречала мало соотечественников, ей было приятно видеть меня. Она была проста и приветлива, но всегда молчалива, и мне казалось, что она хочет что-то скрыть. Но возможно, что это была естественная сдержанность, подчеркнутая болтливой откровенностью ее мужа. Дэрк никогда ничего не скрывал. Он обсуждал самые интимные вопросы, не зная, что такое скрытность. Иногда конфузил свою жену, и лишь один раз она потеряла свою сдержанность, когда он упорствовал в своем желании рассказать мне, как он принял слабительное и пустился при этом в некоторые реалистические подробности. Полнейшая серьезность, с которой он повествовал о своих горестях, заставляла меня корчиться от смеха, а это еще больше раздражало миссис Стреве.
– Тебе, кажется, нравится разыгрывать из себя дурака, – сказала она.
Его круглые глаза стали еще круглей, и лоб сморщился в испуге, когда он увидел, что она рассердилась.
– Дорогая моя, я огорчил тебя? Хорошо, я больше не буду принимать лекарство. Это только потому, что замучила изжога. Я веду сидячую жизнь. Никакой гимнастики. В течение трех дней у меня не было…
– Замолчи, ради бога, – прервала его она со слезами досады на глазах.
Лицо Дэрка потускнело, и он надул губы, как наказанный мальчишка. Он умоляюще посмотрел на меня, призывал на помощь, но я не в силах был сдержать себя и трясся от смеха.
Однажды мы зашли в магазин картин, где Стреве надеялся показать мне три картины Стриклэнда, но нам сказали, что Стриклэнд уже забрал свои произведения. Хозяин магазина не мог объяснить нам, почему Стриклэнд сделал это.
– Не думайте, что меня это огорчило, – сказал он. – Я взял картины в магазин только, чтобы сделать одолжение мосье Стреве, и сказал, что продам их, если смогу. Но на самом-то деле… – он пожал плечами, – Я интересуюсь новыми художниками, но в этом случае… Voyons, мосье Стреве, вы сами знаете, что здесь не видно никакого таланта.
– Даю вам честное слово, что в настоящее время я не знаю ни одной картины, в гениальности которой так уверен, как в гениальности картин Стриклэнда. Помяните мое слово: вы упускаете выгодное дело. Придет день, когда эти картины будут стоить больше, чем весь ваш магазин. Вспомните Монэ, который не мог найти покупателя на свои полотна, отдавая все за сто франков. А сколько они стоят теперь?
– Верно. Но, кроме Монэ, в то время было еще сто художников, которые тоже не могли продать своих картин, и эти картины ничего не стоят и теперь. Как угадать, завоюют ли эти картины успех? Du reste, требуются еще серьезные доказательства, что у вашего друга есть достоинства. Никто его не признает, кроме мосье Стреве.
– Как же вы узнаете, есть ли у художника достоинства? – спросил Дэрк, лицо которого покраснело от гнева.
– Один способ – успех.
– Филистер! – вскричал Дэрк.
– Но вспомните великих артистов прежнего времени – Рафаэля, Микель Анджело, Энгра, Делакруа и других – у них у всех был успех.
– Идем, – сказал мне Стреве, – или я убью этого человека.
Я встречал Стриклэнда довольно часто и, случалось, играл с ним в шахматы. Настроение у него было неустойчивое. Иногда он сидел молчаливый, рассеянный, не обращая ни на кого внимания. В другие дни был добродушен и разговаривал, по обыкновению запинаясь, бросая лаконические фразы. Он не был остроумен, но ему был присущ грубый сарказм, довольно меткий, и он всегда говорил то, что думал. Обидчивость других его не трогала, и он забавлялся, когда задевал своих собеседников. Дэрка Стреве он оскорблял постоянно и так жестоко, что тот убегал от него и клялся, что никогда не будет с ним разговаривать. Но в Стриклэнде была внушительная сила, которая притягивала толстого голландца против его воли, и он возвращался, ласкаясь, словно неуклюжая собака, хотя заранее знал, что единственным приветствием будет новый удар, столь страшный для него. Со мною Стриклэнд почему-то сдерживался. Наши отношения носили странный характер. Однажды он попросил у меня взаймы пятьдесят франков.
– Ну, нет, и не подумаю, – ответил я.
– Почему?