На следующий день мы перевезли Стриклэнда. Потребовалось много настойчивости и терпения, чтобы убедить его согласиться, но он был действительно слишком болен, чтобы противиться мольбам Стреве и моей решимости. Пока мы одевали его, он проклинал нас слабым голосом, затем мы свели его вниз, усадили в кэб и, наконец, привезли к Стреве. Он настолько ослабел к этому времени, что беспрекословно дал себя уложить в постель. Стриклэнд был болен шесть недель. Одно время казалось, что он проживет не более двух-трех часов, и я убежден, что только упрямство голландца спасало его… Я никогда не видел более трудного пациента. Не то, чтобы он был требовательным и капризным. Наоборот, он никогда не жаловался, никого не просил ни о чем, был молчалив. Но всякая забота о нем, казалось, вызывала в нем злобу. На вопросы о здоровье или о его желаниях он презрительно фыркал, отворачивался или отвечал ругательством. Мне это казалось омерзительным, и как только он стал поправляться, я без всякого колебания сказал ему это.
– Убирайтесь к черту! – был короткий ответ.
Дэрк Стреве забросил свою работу, ухаживал за Стриклэндом самоотверженно и нежно, искусно окружая его удобствами, и проявил тонкую хитрость, неожиданную для меня, убеждал больного принимать лекарства, прописанные доктором. Он ничем не тяготился. Хотя он жил с женой не нуждаясь, у него, конечно, не было средств на лишние расходы, но теперь он щедро тратил деньги на покупку всяких деликатесов, чтобы только соблазнить капризный аппетит Стриклэнда. Я никогда не забуду, с каким терпеливым тактом убеждал он больного съесть что-нибудь. Он никогда не раздражался на его грубости. Если Стриклэнд был просто угрюм, он, казалось, не замечал этого. Если Стриклэнд огрызался, он посмеивался. Когда Стриклэнд, несколько поправившись, стал забавляться, вышучивая его, Стреве намеренно выделывал нелепые штуки, чтобы поддержать веселость больного. При этом он украдкой бросал на меня счастливые взгляды, как бы приглашая порадоваться, что пациенту стало лучше. Стреве был великолепен. Но больше всего меня удивляла Бланш. Она показала себя не только ловкой но и преданной сиделкой. Ничто не напоминало в ней о том, что она с такой запальчивостью боролась против намерения мужа привезти сюда больного. Она настояла, чтобы на нее пала доля забот о больном. Она так устраивала постель, чтобы можно было менять простыню, не беспокоя больного. Она умывала его. Когда я подивился ее опытности, она с обычной своей беглой приятной улыбкой сказала, что работала в госпитале. Она ничем не выказывала своей непримиримой ненависти к Стриклэнду. Она почти не разговаривала с ним, но быстро угадывала его желания. Когда в течение двух недель нужно было кому-нибудь оставаться ночью у постели больного, она чередовалась с мужем. Я недоумевал, что могла она думать среди этой долгой темноты, когда сидела одна около постели больного. У Стриклэнда, еще более исхудавшего, был вид колдуна, с его растрепанной рыжей бородой и лихорадочными глазами, устремленными в пространство; от болезни глаза его, казалось, увеличились и неестественно блестели.
– Он разговаривает когда-нибудь с вами ночью? – как-то спросил я ее.
– Никогда.
– Он все так же вам противен?
– Больше, чем когда-либо.
Она смотрела на меня спокойными серыми глазами. Лицо у нее было спокойное и кроткое. С трудом верилось, что она способна на те бурные чувства, свидетелем которых я был.
– Благодарил он вас когда-нибудь за ваши услуги?
– Нет, – сказала она с улыбкой.
– Жестокий человек!
– Отвратительный!
Стреве, конечно, восхищался ею. Он не знал, как выразить ей свою благодарность за покорность, с которой она приняла на себя тяжелый уход за больным. Но его несколько смущали отношения между Бланш и Стриклэндом.
– Знаете, я видел, как они целые часы сидят, не говоря друг другу ни слова.