Однажды, когда Стриклэнд почувствовал себя настолько лучше, что через день через два ему позволено было встать, я сидел с ними в студии. Мы с Дэрком беседовали, Бланш шила, и мне показалось, что она чинила рубашку Стриклэнда. Он лежал на спине и молчал. Один раз я подметил, как его глаза остановились на Бланш, – в них были любопытство и насмешка. Она почувствовала его взгляд, подняла голову, и некоторое время они смотрели друг на друга. Я не мог понять ее выражения. В ее глазах было странное смущение и, может быть, но почему? – тревога. Через секунду Стриклэнд отвернулся и начал лениво рассматривать потолок, но она продолжала смотреть на него, и взгляд ее был совершенно необъясним. Спустя несколько дней Стриклэнд начал вставать. Он был ужасно худ: буквально, кожа и кости. Платье висело на нем, как лохмотья на огородном пугале у него был совершенно необыкновенный вид с его растрепанной бородой, длинными волосами, крупными чертами лица, которые стали еще резче после болезни. Он поражал своей странностью, но ничуть не казался безобразным. Было что-то величавое в его неуклюжести. Не знаю, как точнее описать впечатление, которое он на меня производил. Вряд ли можно было назвать бесплотным духом то, что светилось в Стриклэнде, хотя тело его так таяло, что казалось чуть не прозрачным. На лице его все еще отражалась его чувственность; но, хотя это звучит бессмыслицей, его чувственность казалось странно одухотворенной. В нем было что-то первобытное. Мерещились темные силы природы, в виде полулюдей, которые греками олицетворялись в полуживотных – сатиров и фавнов. Я вспомнил о Марсии[17], с которого Аполлон содрал кожу, потому что он осмелился соперничать с ним в музыке. Стриклэнд, казалось, носил в своем сердце странную гармонию и смутные образы, и я предвидел для него в будущем муку и отчаяние. Мне снова представилось, что он одержим демоном, но не демоном зла; в нем ощущалась та примитивная сила, которая существовала раньше добра и зла. Стриклэнд был все еще слишком слаб, чтобы писать. Он сидел в студии молчаливый, занятый какими-то мечтами или чтением. Его выбор книг был очень странен. Иногда я видел, как он сидел над поэмами Маларма, читая их по-детски, складывая слова и шевеля губами, и я спрашивал себя, какие чувства порождали в нем утонченные ритмы и туманные фразы французского поэта. Иногда он погружался в детективные романы Габорио. Меня забавляло, что при выборе книг он нечаянно выказывал все те же непримиримые свойства своей фантастической натуры. Интересно отметить, что даже слабость после болезни не заставляла его заботиться о комфорте для своего тела. Стреве любил удобства, и в его студии стояли два больших мягких кресла и широкий диван. Стриклэнд не приближался к ним без всякого кокетничанья стоицизмом: зайдя однажды в студию, когда он там был один, я нашел его сидящим на трехногом стуле – очевидно, он просто не любил мягкой мебели. Он предпочитал кухонную табуретку. Я часто с раздражением наблюдал его. Я не знал ни одного человека, который относился бы ко всему, что его окружало, с таким равнодушием.
Прошло две или три недели. Однажды утром, сделав перерыв в работе, я решил устроить себе праздник и отправился в Лувр. Я бродил среди старых знакомых картин, предоставив воображению лениво перебирать получаемые от них впечатления. Войдя рассеянно в длинную галерею, я вдруг увидел Стреве. Я улыбнулся, потому что его шарообразная суетливая фигура всегда вызывала у меня невольную улыбку, но, подойдя ближе, я увидел, что он чем-то огорчен. У него был удрученный и в то же время комический вид, словно у человека, упавшего во всем одеянии в воду, спасенного от смерти, но все еще перепуганного и знающего, что он в глупом положении. Он посмотрел на меня, но мне было очевидно, что он не видел меня. Его круглые голубые глаза за очками казались измученными.
– Стреве, – сказал я.
Он вздрогнул и затем улыбнулся, но жалкой улыбкой.
– Что это вы здесь бездельничаете таким постыдным образом? – спросил я.
– Я давно не был в Лувре. Зашел посмотреть, нет ли чего нового.
– Но вы мне говорили, что должны заканчивать картину на этой неделе.
Стриклэнд пишет в моей студии.
– Ну, так что же?
– Я сам его уговорил. Он еще слишком слаб, чтобы переехать на старую квартиру. Я думал, что мы можем писать вместе. Многие художники в квартале делятся студиями. Я думал, выйдет забавно. Я всегда мечтал, как весело было бы вдвоем поболтать, когда устанешь от работы.
Он говорил медленно, отделяя фразу от фразы неловкими паузами, и пристально смотрел на меня добрыми, глуповатыми глазами. Они были наполнены слезами.
– Я что-то плохо понимаю, – сказал я, – что случилось?
– Стриклэнд ни с кем не может работать в студии.
– Черт возьми! Это же ваша студия. Пускай он убирается.
Он жалобно посмотрел на меня. Губы его дрожали.
– Что случилось? – довольно резко переспросил я.
Он замялся, покраснел. Смотрел уныло на одну из картин на стене.
– Стриклэнд не позволяет мне писать. Он сказал, чтобы я ушел.