Я молчал несколько секунд, размышляя над тем, что сказал мне Стреве. Я не мог переварить его слабости, и он чувствовал мое неодобрение.
– Вы, как и я, знаете, в каких условиях жил Стриклэнд – сказал он дрожащим голосом. – Я не мог, допустить, чтобы она оказалась в такой обстановке. Просто не мог.
– Это ваше дело, ответил я…
– А что сделали бы вы на моем месте? – спросил он.
– Ваша жена знала, на что она идет. Если бы ей пришлось терпеть лишения, это был бы ее собственный выбор.
– Да, но, видите ли, вы ее не любите.
– А вы все еще любите?
– О, больше, чем когда-либо! Стриклэнд не из тех людей, которые дают женщине счастье. Они недолго будут вместе. Мне хочется, чтобы она знала, что я никогда не оставлю ее.
– Неужели вы готовы взять ее назад?
– Без всяких колебаний. Она будет нуждаться во мне больше, чем когда-либо. Когда она окажется одинокой, униженной и разбитой, было бы ужасно, если бы у нее не нашлось приюта..
В нем не было никакого раздражения против Бланш. А во мне сказалась обычная мужская психология, и я чувствовал себя оскорбленным таким отсутствием характера. Может быть, догадавшись о моих мыслях, он сказал:
– Она не могла любить меня так, как я любил ее. Я – шут. Таких, как я, женщины не любят. Я всегда знал это. Я не могу упрекать ее за то, что она полюбила Стриклэнда.
– Никогда не видел человека менее самолюбивого, чем вы, – сказал я.
– Я люблю ее больше, чем самого себя. Мне кажется, если самолюбие примешивается к любви, то это случается только потому, что человек на самом деле любит больше себя. В конце концов очень часто бывает, что муж влюбляется в другую, а затем возвращается к жене, и она принимает его, и все считают это вполне естественным. Почему же должно быть иначе с женщинами?
– Вы, пожалуй, логичны, – усмехнулся я, – но большинство мужчин созданы по-другому, и они не могут думать так.
Но, разговаривая со Стреве, я еще не могу опомниться от изумления: как могло все это случиться так неожиданно? Неужели он ни о чем не догадывался? Я вспомнил странное выражение в глазах Бланш. Может быть, она тогда уже смутно сознавала то, что росло в ее сердце, и это удивляло и тревожило ее.
– У вас не было подозрения раньше, что между ними что-то есть?
Он не отвечал с минуту. На столе лежал карандаш, и он, взяв его, бессознательно начертил головку на пропускной бумаге.
– Если вам неприятны мои вопросы, пожалуйста, скажите откровенно.
– Мне легче, когда я говорю. О, если бы вы знали, какая ужасная тоска у меня в сердце! – он бросил карандаш. – Да, я знал об этом уже две недели. Знал раньше, чем она сама узнала.
– Почему же, черт возьми, вы не заставили Стриклэнда убраться?
– Я не мог поверить. Казалось невозможным. Ведь она не выносила его вида. Это было более, чем невозможно. Это было невероятно. Я думал, что во мне просто говорит ревность. Знаете, я всегда был ревнив, но старался не выказывать этого. Я ревновал ее ко всем, кого она знала. Я ревновал и к вам. Я знал, что она не любила меня так, как я любил ее. Это вполне естественно, не правда ли? Но она позволяла мне любить ее, и этого было достаточно для моего счастья. Я заставлял себя уходить на несколько часов, чтобы оставлять их вдвоем. Я хотел наказать себя за подозрения, недостойные меня. И, когда я приходил назад, я чувствовал, что был лишний. Не для Стриклэнда – он вообще был равнодушен к тому, здесь я или нет… Но Бланш… она содрогалась, когда я подходил поцеловать ее. Когда, наконец, я убедился, я не знал что делать. Я чувствовал, что они только посмеются надо мной, если я устрою сцену. Я подумал, что если буду молчать и делать вид будто ничего не вижу, все наладится. Я рассчитывал удалить его спокойно, без ссоры. Если бы вы знали, что я претерпел.
Затем он снова рассказал мне, как попросил Стриклэнда уйти. Он тщательно выбрал момент и старался высказать свою просьбу как бы случайно, но не мог совладать со своим дрожащим голосом и чувствовал, что в его слова, которые ему хотелось произнести весело и дружески, вкралась горечь ревности. Он не ожидал, что Стриклэнд захватит его врасплох и станет сейчас же готовиться к отъезду. И менее всего он ожидал, что его жена немедленно решит уйти со Стриклэндом. Я видел, что он теперь всем сердцем жалел о том, что заговорил с ними. Тоска ревности была ему менее мучительна, чем тоска разлуки.
– Я хотел убить его, а вышло только, что я разыграл дурака.
Он долго молчал и затем сказал то, что, видимо, все время было у него на уме.
– Если бы я подождал, может быть, все и устроилось бы. Не надо было проявлять такое нетерпение. О, бедное дитя, до чего я довел ее!