Я пожал плечами, но ничего не сказал. Я не сочувствовал Бланш. Однако, я знал, что огорчил бы Дэрка, если бы откровенно высказал то, что думаю о ней. Он дошел до такой степени изнеможения, что не мог уже остановиться и продолжал говорить без конца. Он опять повторил мне слово за словом всю сцену. Вспоминал пропущенные подробности, обсуждал, что и как он должен был бы сказать вместо того, что сказал. Сожалел, что сделал одно, и бранил себя за что сделал другое. Наступила ночь, и, под конец, я так же изнемог, как и он.
– Что вы теперь намерены делать? – спросил я.
– Что я могу делать? Буду ждать, пока она меня не позовет.
– Почему бы вам не уехать куда-нибудь ненадолго?
– Нет, нет! Я должен быть вблизи, когда понадоблюсь ей.
Он казался совершенно растерянным. У него не было никаких планов. Когда я намекнул ему, что пора ложиться спать, он ответил, что не может спать. Он хотел уйти бродить по городу до рассвета. Его, очевидно, нельзя было оставлять одного. Я уговорил его переночевать у меня и уложил его на свою постель. У меня был диван в гостиной, и я вполне удобно могу выспаться на нем. Стреве был так утомлен, что не мог противиться моей настойчивости. Я дал ему достаточную дозу веронала, чтобы избавить его на несколько часов от тяжких мыслей. Это казалось мне лучшей услугой, какую я мог оказать ему.
Однако постель, которую я приготовил себе, была достаточно неудобна, чтобы обеспечить мне бессонную ночь, и я долго думал о том, что рассказал мне несчастный голландец. Меня не очень поразил поступок Бланш Стреве. Я видел в нем только порыв чувственной страсти. Не думаю, чтобы она действительно когда-либо любила своего мужа, и то, что мне сначала казалось привязанностью, было только женским ответом на его ласки и заботы, – то, что в сознании большинства женщин считается любовью. Это пассивное чувство способно пробуждаться для кого угодно, так же, как виноград может расти, обвиваясь вокруг любого дерева; и бытовая мудрость знает его силу, когда понуждает девушку выходить замуж за человека, желающего на ней жениться, с уверенностью, что любовь придет. Это чувство создается удовлетворением от хорошо устроенной жизни, гордостью от обладания собственностью, приятностью уютного домашнего очага, а также и радостью сознавать себя желанной. И только милое тщеславие женщин приписывает этому чувству духовную ценность. Оно беззащитно перед страстью. Я догадывался, что в той дикой антипатии, которую Бланш Стреве почувствовала к Стриклэнду, было уже начало смутного чувственного влечения. Но кто был я, чтобы распутывать таинственную сложность пола? Может быть, страстная любовь Стреве тревожила, не удовлетворяя, эту потребность ее натуры, и она возненавидела Стриклэнда потому, что почувствовала в нем силу дать ей то, чего ей не хватало. Я думаю, что она была совершенно искренна, протестуя против намерения мужа поселить Стриклэнда в студии; она страшилась его, еще сама не знал почему; и я вспомнил, как она предвидела несчастье. Я думаю, что страх, который она чувствовала перед ним, был прикрытый страх перед самой собой; она не понимала, почему Стриклэнд так странно волновал ее. У него была дикая внешность, в глазах отчужденность ото всех, а в линиях рта чувственность; он был большой и сильный; производил впечатление неукротимой страсти; и, может быть, она также почувствовала в нем ту зловещую силу, которая заставляла меня вспоминать при виде его о диких существах ранней истории мира. Раз он так действовал на нее, то неизбежно она должна была или полюбить его или возненавидеть. Она его возненавидела. Затем я представлял себе, как, вероятно, эта ежедневная близость с больным странно волновала ее. Она приподнимала голову, давая ему пищу, и чувствовала ее тяжесть на своей руке; после еды она вытирала его чувственные губы и его красную бороду. Она обмывала его руки и ноги; они были покрыты густыми волосами; вытирая его руки, она чувствовала, какие они, несмотря на болезнь, сильные и мускулистые. Его пальцы были длинные, ловкие, превосходной формы, пальцы художника, и кто знает, какие тревожные мысли вызывал он в ней. Он спал спокойно, без всяких движений, как мертвый, и напоминал дикое лесное существо, отдыхающее после долгой охоты. И она старалась угадать, какие образы проходили через его сны. Не снилась ли ему какая-нибудь нимфа, мчащаяся сквозь леса Греции, спасаясь от погони сатира? Она бежала, легконогая, с отчаянием в сердце, и он догонял ее шаг за шагом, пока его горячее дыхание не касалось ее щек. Но она все еще бежала молча, и молча он преследовал ее, и когда наконец он хватал ее, что сотрясало ее сердце – ужас или экстаз?
Бланш Стреве была захвачена жестокой лапой вожделения. Может быть, она все еще ненавидела Стриклэнда, но она изголодалась по нем, и всё, что до сих пор составляло ее жизнь, потеряло для нее значение. Она перестала быть женщиной сложной, ласковой, шаловливой, рассудительной, беззаботной: она была. Менада, она была желание.