Я представлял себе, как он на своих маленьких толстых ногах старался не отставать от нее. Слегка задыхаясь от бега, он рассказывал ей, как он несчастен, он умолял ее пощадить его; обещал ей сделать все, что она пожелает, только бы она простила его. Он предлагал ей уехать с ним в далекое путешествие. Он сказал ей, что она скоро наскучит Стриклэнду. Когда он пересказал мне эту низкую сцену, я был возмущен. Проявить такую глупость и так унизить себя! Он сделал все, чтобы добиться презрения жены. Нет большей жестокости, чем жестокость женщины к мужчине, который любит ее и которого она не любит; в женщине нет тогда ни доброты, ни снисходительности, – в ней одно безумное раздражение. Бланш Стреве внезапно остановилась и ударила своего мужа по лицу. Воспользовавшись его замешательством, она быстро взбежала по лестнице и скрылась в студии. Ни одного слова не сорвалось с ее губ.
Рассказывая об этом Стреве приложил руку к щеке, как будто до сих пор чувствуя боль от полученного удара, и глаза его выражали такую тоску, от которой сжималось сердце, и одновременно в них светилось комическое удивление, невольно вызывавшее смех. Он напоминал побитого школьника, и, хотя мне было его очень жаль, я еле мог удержаться от улыбки. После этого он стал бродить по тем улицам, по которым она ходила за покупками, подолгу стоял на углу или на другой стороне улицы, и смотрел, как она проходила мимо. Он не осмеливался больше заговаривать с ней, но старался вложить в свои круглые глаза тот призыв, который переполнял его сердце. Кажется, он питал надежду, что вид его страданий тронет ее. Она как будто не замечала его. Она не изменила времени своих прогулок и не пыталась ходить другой дорогой. В ее равнодушии была некоторая жестокость. Может быть, ей доставляло некоторое удовольствие причинять ему страдания. Я недоумевал, за что она так ненавидела его. Я убеждал Стреве вести себя более разумно.
– Поступая так, вы ничего хорошего не добьетесь, – говорил я. – Было бы гораздо умнее, если бы вы ударили ее палкой по голове, она бы тогда не презирала вас так, как сейчас.
Я посоветовал ему уехать домой на некоторое время. Он часто рассказывал мне о тихом городке где-то на севере Голландии, в котором до сих пор жили его родители. Его отец был плотник. Семья жила в старом красном кирпичном домике, чистеньком и аккуратном, на берегу сонного канала. Улицы были широкие и пустые; в продолжение двухсот лет город умирал, но дома сохранили тихое достоинство старого времени. Когда-то в них жили спокойной жизнью богатые купцы, посылавшие свои товары в далекую Индию, и в благородной ветхости домов еще сохранился аромат их пышного прошлого. Вы могли, идя вдоль канала, выйти в широкие зелёные поля, с разбросанными тут и там ветряными мельницами; на тучных лугах скот, черный и белый, лениво щипал траву. Я думал, что среди этой обстановки, полной воспоминаниями детства, Дэрк Стреве забудет свое горе. Но он не хотел уезжать.
– Я должен ждать здесь, когда она меня позовет, – повторял он. – Будет ужасно, если случится что-нибудь страшное, а меня не будет под рукой.
– Что же, вы думаете, может случиться? – спросил я.
– Не знаю, но я боюсь.
Несмотря на все свои страдания, Дэрк Стреве продолжал оставаться смешным. Он бы мог еще возбудить сочувствие, если бы похудел немного и обтрепался. Но этого не случилось. Он был по-прежнему толстенький, и его круглые красные щеки блестели, как спелые яблоки. Он был чрезвычайно опрятен и аккуратен: на нем, как всегда, был щеголеватый черный костюм и круглая шляпа, слишком маленькая для его головы; она придавала ему веселый, бойкий вид. Он уже нажил небольшое брюшко, и горе не влияло на него. Стреве, более чем когда-либо, напоминал процветающего купца. Это ужасно, как иногда внешность человека не соответствует его душе. Дэрк Стреве обладал страстностью Ромео в теле сэра Тоби Бельч[18]. Он был по природе нежный и великодушный, и в то же время смешно нелепый; он обладал чутьем понимать истинную красоту и способностью создавать лишь банальное; наделен удивительной деликатностью чувств и вульгарными манерами. В нем было много такта, когда дело касалось чужих, и никакого, когда оно касалось его самого. Какую жестокую штуку разыграла старушка-природа, соединив такие противоположные элементы и поставив этого человека в полной растерянности лицом к лицу с равнодушной вселенной.
Я не видел Стриклэнда несколько недель. Он был мне противен, и при случае я бы с удовольствием сказал ему это; но разыскивать его для такой цели у меня не было охоты. Мне всегда немного совестно, когда надо брать на себя роль морального изобличителя. В этом есть некоторое самодовольство, создающее неловкость, заметную для человека, не лишенного чувства юмора. Я должен быть очень увлечен чем-нибудь, чтобы рискнуть поставить себя в смешное положение. В Стриклэнде была язвительная прямота, которая делала меня чувствительным ко всему, что похоже на позу.