Но, может быть, все это слишком причудливо; может быть, ей просто наскучил муж, и она пошла к Стриклэнду из грубого любопытства. Может быть, она не питала к нему никакого особенного чувства и уступила его желанию только, благодаря своей праздности или создавшейся близости, а затем поняла, что оказалась беспомощной в тенетах, которые она сама раскинула… Как я мог знать, какие мысли и чувства таились за этим гладким лбом и этими серыми холодными глазами?
Правда, ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с такими не поддающимися никаким определениям созданиями, как люди. Однако, можно было найти довольно понятные объяснения поступку Бланш Стреве. Но я совершенно не понимал Стриклэнда. Я ломал голову и все же никак не мог объяснить его поведения: оно совершенно противоречило моему представлению о Стриклэнде. Не было ничего странного ни в том, что он так бессердечно и предательски использовал доверие своих друзей, ни в том, что он не задумался удовлетворить свою прихоть за счет страданий другого. Это было в его характере. Он был человек без всякого представления о благодарности. Он не знал сострадания. Чувства, обычные для каждого из нас, в нем просто не существовали, и было бы также нелепо упрекать его в этом, как тигра – в свирепости и жестокости. Но самая прихоть его была мне непонятна. Я не мог поверить тому, что Стриклэнд полюбил Бланш Стреве. Я не верил, чтобы он был способен на любовь. Существенная часть этого чувства – снисходительность, а у Стриклэнда не было снисходительности ни к себе, ни к другим; в любви есть доля слабости, есть желание охранять, есть стремление делать добро и доставлять радость; есть, если не альтруизм, то во всяком случае такой эгоизм, который чудесным образом скрывает себя; наконец есть некоторая скромность. Все это такие черты, которых я не мог себе представить у Стриклэнда.
Любовь всепоглощающа; она отрывает человека от него самого, самый дальновидный человек, хотя он и знает это, не может представить себе, что его любовь когда-нибудь исчезнет; она дает то, что он с полным сознанием называет иллюзиями, – и все же он ценит эти иллюзии выше действительности, не считаясь ни с чем; она делает человека больше, чем он есть, и, в то же время, немного меньше. Он перестает быть самим собою. Он уже больше не личность, а предмет, орудие для какой-то цели, построенной его «я». Любовь никогда не может вполне избегнуть сентиментальности, а Стриклэнд менее, чем кто-либо, был подвержен этому недугу. Я не мог поверить, чтобы Стриклэнд мог допустить в себе ту одержимость, которую приносит любовь; он не выносил никакого ига. Я был уверен, что он был способен вырвать с корнем из своего сердца, хотя бы это грозило ему агонией, все, что встало бы между ним и тем непонятным, страстным влечением, которое постоянно понуждало его к чему-то, чего он и сам не знал. Если мне удалось в конце концов описать сложное впечатление, производимое на меня Стриклэндом, то в таком случае не покажется диким мое заключение: он казался мне одновременно и слишком великим и слишком ничтожным для любви. Но я полагаю, что у каждого понятие о страсти и привязанности складывается на основании его личных особенностей, и оно различно у всех. Человек, подобный Стриклэнду, любит по-своему. И было бы тщетно анализировать его чувство.
На следующий день, несмотря на мои просьбы остаться, Стреве ушел. Я предложил ему свою помощь: сходить в студию за его вещами, но он твердо решил пойти лично я думаю, он надеялся, что Бланш забыла собрать его вещи и что он еще раз увидит свою жену и, может быть, убедит ее вернуться к нему. Но он нашел свои пожитки сложенными в комнате консьержки, которая сказала ему, что Бланш вышла. Не думаю, чтобы он устоял перед соблазном рассказать ей подробно о своем горе. Впоследствии я узнал, что он рассказывал о нем каждому, кого он знал; он ожидал сочувствия, но вызывал лишь смех.
Он вел себя самым недостойным образом. Зная, в какое время его жена выходила за покупками, он, будучи не в силах больше выносить разлуки, подстерег ее однажды на улице. Она не желала разговаривать с ним, но он шел с ней рядом и говорил без конца. Он засыпал ее просьбами о прощении за все ошибки, которыми он мог когда-либо огорчить ее. Он уверял, что преданно любит ее, и просил вернуться к нему. Она не отвечала, а только ускорила шаги, отвернувшись от него.