Но однажды вечером, когда я проходил по Авеню де Клиши мимо того кафе, где обычно бывал Стриклэнд и куда я избегал заходить теперь, я прямо наскочил на него. Его сопровождала Бланш Стреве; они направлялись в излюбленный Стриклэндом уголок.
– Черт возьми, где вы пропадали все это время? – сказал он. – Я думал, что вы уехали.
Его радушие было доказательством того, что он догадывался о моем нежелании разговаривать с ним. Он был не таким человеком, с которым стоило бы беспокоиться о вежливости.
– Нет, я не уезжал, – сказал я.
– Почему – же вы здесь не бывали?
– В Париже не одно кафе, где можно проводить праздное время.
Тогда Бланш протянула мне руку с приветствием. Почему-то я ожидал, что она должна была измениться: но на ней было то же серое платье, которое она часто носила, изящное и скромное; лоб ее был так же чист, глаза так же безмятежны, как тогда, когда я видел ее в студии, занятой хозяйством.
– Пойдемте, сыграем в шахматы, – предложил Стриклэнд.
Не знаю, почему я не нашел предлога, отказаться. Довольно угрюмо последовал я за ними к столу, за которым всегда сидел Стриклэнд; он велел подать доску и шахматы. Оба они держали себя чрезвычайно просто, и было бы нелепо с моей стороны. вести себя иначе. Бланш Стреве с непроницаемым лицом следила за игрой. Она молчала, но она всегда была молчалива. Я смотрел на ее рот и искал в нем выражение, которое дало бы мне намек на то, что она чувствовала; я подстерегал в ее глазах какой-нибудь беглый блеск или что-либо похожее на смущение и горечь; я изучал ее лоб, чтобы найти морщинку, которая отразила бы ее тревогу. Ее лицо было маской, не говорившей ничего. Ее руки неподвижно покоились на коленях. Из того, что я слышал о ней, я знал, что она была женщиной сильных страстей; и тот оскорбительный удар, который она нанесла Дэрку, человеку, преданно ее любившему, выдавал ее вспыльчивый темперамент и непростительную жестокость. Надежную защиту своего мужа и спокойный комфорт обеспеченной жизни она променяла на то, что заведомо для нее было совершенной случайностью. Это доказывало страсть к приключениям, готовность вести жизнь, полную лишений, что было особенно поразительно после того, как она выказала такую заботу о своем доме и любовь к своему хозяйству. Она, несомненно, была женщиной со сложным характером, в контрасте этого характера со сдержанным внешним видом крылось что-то трагическое.
Я был очень возбужден этой встречей, и мое воображение усердно работало в то время, как я старался сосредоточиться на игре. Я всегда прилагал все усилия, чтобы побить Стриклэнда, потому что он принадлежал к тем игрокам, которые презирают проигравшего противника; и восторг, который он выражал при своей победе, делал поражение еще невыносимее. С другой стороны, собственный проигрыш он принимал с полным добродушием. Он был дурной победитель и приятный побежденный. Те, кто полагает, что нигде человек не выдает лучше своего характера, как в игре, могут построить на этом свои тонкие выводы. Когда игра была кончена, я позвал слугу, заплатил за выпитое и вышел. Встреча произошла гладко и бесцветно. Не было сказано ни одного слова, которое дало бы материал моему воображению, а для догадок не было оснований. Я был заинтригован. Я не мог себе представить, как они жили. Я многое бы дал за то, чтобы бесплотным духом заглянуть в их домашнюю жизнь и услышать, о чем они говорят. Для работы моего воображения не было никакой канвы.
Два дня спустя ко мне зашел Дэрк Стреве.
– Я слыхал, что вы видели Бланш, – сказал он.
– Каким чудом вы узнали об этом?
– Мне сообщил один знакомый, который видел, как вы сидели с ними. Почему вы ничего не сказали мне?
– Я думал, что это только огорчит вас.
– Разве в этом дело? Вы должны знать, что я хочу слышать о ней малейшую подробность.
Я ждал, чтобы он задал мне вопросы.
– Какой у нее вид? – спросил он.
– Совершенно тот же.
– Она казалась счастливой?
Я пожал плечами.
– Как я могу сказать? Мы сидели в кафе, играли в шахматы; у меня не было удобного случая поговорить с ней.
– Но неужели вы ничего не узнали по ее лицу?
Я покачал головой. Я мог только повторить, что ни одним словом, ни одним местом она не выдала своих чувств. Он должен был лучше меня знать, как велика ее сила самообладания. Он взволнованно сжал руки.
– О, мне страшно! Я чувствую, что-то должно случиться, что-то ужасное, и я не могу этого остановить.
– Но что же именно? – спросил я.
– Не знаю, – простонал он, обхватив свою голову руками.
– Но я предчувствую ужасную катастрофу.