– Ваше мужество изменило вам. Слабость вашего тела сообщилась вашему духу. Я не знаю, какая страсть владеет вами и толкает вас на опасные одинокие поиски какой-то цели, где вы ожидаете найти окончательное освобождение от демона, терзающего вас. Вы представляетесь мне вечным пилигримом, странствующим в поисках какой-то святыни, которая, быть может, и не существуют. Я не знаю, к какой неисповедимой Нирване стремитесь вы. Да и знаете ли это вы сами? Может быть, вы ищете то, что зовется истиной или свободой, и, может быть, на одно мгновение вам показалось, что вы найдете освобождение в любви. Мне представляется, что ваша усталая душа искала успокоения в объятиях женщины и, когда вы не нашли у нее этого успокоения, вы ее возненавидели. Вы не пощадили ее, потому что вы не щадите самого себя. Вы убили ее из трусости, потому что вы все еще трепещете перед опасностью, которой вы едва избежали.
Он улыбнулся недоброй улыбкой и стал теребить бороду.
– Вы ужасно сентиментальны, друг мой!
Через неделю я случайно услышал, что Стриклэнд уехал в Марсель. Больше я не видел его.
Оглядываясь назад, я понимаю, что написанное мною о Чарльзе Стриклэнде должно вызывать чувство неудовлетворенности. Я рассказал несколько событий, свидетелем которых я был, но они остаются неясными, потому что я не знаю причин, вызвавших их. Странное решение Стриклэнда стать художником кажется просто капризом, и хотя в его жизни были, разумеется, причины, объясняющие это решение, но я их не знаю. Из его собственных слов я ничего не мог извлечь. Если бы я писал роман, я не только рассказал бы факты, известные мне из жизни какой-нибудь оригинальной личности, а сочинил бы очень много объяснений для каждого из них. Я показал бы у моего героя сильное влечение к искусству в юности, подавленное волей отца или принесенное в жертву необходимости зарабатывать себе на жизнь; я изобразил бы его нетерпеливо переносящим гнет жизни и мог бы даже вызвать сочувствие к нему, нарисовав борьбу между его страстью к искусству и долгом по отношению к семье. Я мог бы сделать его крупной фигурой. Может быть, в нем увидали бы нового Прометея. Может быть, это был бы подходящий случай для современной версии героя, который ради блага человечества подвергает себя страданиям отверженного и проклятого. Тема всегда трогательная.
С другой стороны, я мог бы найти причины его поступкам в его семейной обстановке. Эту тему можно было обработать десятью способами. Скрытый дар его мог бы проявиться при знакомстве с художниками и писателями, общества которых искала его жена; или несчастливая семейная жизнь могла бы заставить его погрузиться в самого себя; любовное увлечение могло бы превратить в яркое пламя огонек, который я изобразил бы тускло тлеющим в его душе. Миссис Стриклэнд я мог бы нарисовать совсем иною, чем она была в действительности: представить ее придирчивой, сварливой женщиной или ханжой, не понимающей духовных запросов мужа. Я мог бы сделать семейную жизнь Стриклэнда длительной мукой, избавиться от которой можно было только бегством. Я подчеркнул бы его терпение, которое он обнаруживал к этому невыносимому спутнику его жизни, и страдания, заставившие его, наконец, сбросить ярмо, тяготевшее на нем.
В моем романе детей не было бы. Можно было бы сделать интересный рассказ, вообразив встречу Стриклэнда с каким-нибудь старым художником, который изменил под влиянием нужды или из-за жажды наживы стремлениям своей юности и своему таланту и теперь, видя в Стриклэнде возможности, утерянные им самим, убедил его бросить все и отдаться божественной тирании искусства. Можно было бы изобразить иронически бывшего художника, теперь богатого и всеми почитаемого коммерсанта, советующего своему компаньону начать ту жизнь которую у него самого не хватило мужества.
Факты были гораздо проще и скучнее. Стриклэнд по окончании школы поступил на службу в контору биржевого маклера, притом безо всякого отвращения. До женитьбы он вел обычную жизнь всех своих товарищей, играл скромно на бирже, держал пари на один два соверена на бегах или на скачках. Вероятно, занимался немного боксом в свободное время. На полке его камина стояли фотографии миссис Ланттри и Мэри Андерсон. Он читал «Панч» и «Спортинг-Таймс». Иногда ходил на танцы в Хамстед.