То, что я потерял Стриклэнда из виду на продолжительное время, не имеет особого значения. Те годы, в течение которых он боролся над завоеванием известности в трудном искусстве, текли монотонно, и я не знаю, было ли что-нибудь значительное в тех уловках, к которым он прибегал иногда, чтобы заработать на свое существование. Перечисление этих забот было перечислением таких событий, которые случаются со всеми. Вряд ли они наложили какой-нибудь отпечаток на его характер. Он должен был приобрести богатый опыт в своих поисках заработка, который дал бы массу интересного материала для романа приключений из жизни современного Парижа, но он ко всему оставался равнодушным, и, судя по моим разговорам с ним, ничто за все годы его жизни в Париже не произвело на него особенного впечатления. Возможно, что он приехал в Париж слишком старым, чтобы поддаться очарованию окружавшей его жизни. Вообще, странно, что он казался мне всегда не только практическим, но даже деловым человеком. Жизнь его в этот период была несомненно романтична, но сам он, конечно, не видал в ней романтизма. Чтобы осуществить романтику в жизни, нужно, быть может, чтобы в вас было немного актера, чтобы вы были способны взглянуть на себя со стороны; вы должны наблюдать свои действия, оторвавшись от самих себя. Но Стриклэнд был совершенно не способен на такое раздвоение.
Я не знаю никого, кто был бы столь мало заинтересован собой. Но все же печально, что я не могу описать трудного пути, которым он достиг высшего мастерства в своем искусстве, потому что, если бы я мог показать, как мужественно переносил он неудачи, как неустанно работал, не поддаваясь сомнениям, худшим врагам художника, я мог бы тогда вызвать некоторые симпатии к нему, – а его характер – я должен признать это – был лишен всякой привлекательности. Но у меня нет для этого материала. Я никогда не видел Стриклэнда за работой, и, насколько мне известно, никто этого не видел. Он хранил тайну своей борьбы только для себя. Если он в полном одиночестве в своей студии и боролся отчаянно с ангелом, посланником бога, то никогда не позволял ни одной душе догадаться о своих мучениях. Когда я подхожу к его связи с Бланш Стреве, я впадаю в отчаяние от ничтожности и несвязности фактов, находящихся в моем распоряжении. Чтобы дать моему рассказу последовательность, я должен был бы описать, как постепенно их союз привел к трагедии, но я ничего не знаю об этих трех месяцах, которые они прожили вместе. О чем они разговаривали, из-за чего ссорились? Ведь в сутках-двадцать четыре часа, а вершины напряженного чувства можно достигать только в редкие минуты.
Я представляю себе, как проводили они время. Пока было светло и пока хватало сил у Бланш, Стриклэнд, вероятно, писал, и ее, наверное, раздражало, что он всецело был погружен в свою работу. Она не существовала для него как любовница, а только как модель. А затем, в течение долгих часов он жили рядом друг с другом в глубоком молчании. Это должно было пугать ее. Намек Стриклэнда на то, что Бланш, уйдя к нему, точно мстила Дэрку Стреве, потому что он пришел к ней на помощь в страшную минуту, открывал дверь многим мрачным догадкам. Но я надеюсь, что Стриклэнд ошибался. Было бы ужасно, если бы он оказался прав. Но кто может разобраться в движениях человеческого сердца? Разумеется, не те, кто думает, что наше сердце должно испытывать только нормальные и приличные чувства. Когда Бланш увидела, что, несмотря на моменты страсти, Стриклэнд все-таки остается далеким и чуждым, она должна была прийти в отчаяние; она поняла, вероятно, что является для него не личностью, а просто орудием наслаждения. Бланш трогательно старалась привязать его к себе. Она окружала его комфортом и не хотела замечать, что комфорт ничего не значит для Стриклэнда. Она старалась приготовлять к обеду любимые им блюда и не замечала, что он был равнодушен к пище. Она боялась оставить его одного. Она преследовала его своим вниманием, и, когда его страсть успокаивалась, Бланш старалась снова возбудить ее, потому что тогда у нее была иллюзия, будто он в ее власти. Может быть, она даже понимала чутьем, что цепи, которые она ковала для него, только будили в нем его инстинкт разрушения, как зеркальное стекло в окне вызывает желание разбить его. Но сердце Бланш, неспособное размышлять, заставляло ее продолжать идти по тому пути, который, она сама знала, был для нее роковым. Она, вероятно, была столь несчастна, но слепота любви заставляла ее верить, что она права в своих требованиях. Любовь ее была так велика, что ей казалось невозможным не получить в ответ такой же любви.
Но моя характеристика Стриклэнда страдает от одного недостатка, более серьезного, чем незнание многих фактов его жизни. Я уделил много внимания его отношениям к женщинам, потому что они особенно бросались в глаза. Но в действительности они составляли незначительную часть его жизни. Была какая-то ирония в том, что эти отношения так трагически воспринимались другими. Его подлинная жизнь состояла из мечтаний и страшно тяжелого, упорного труда.