Вот в этом и заключается ложь литературы. Для энергичных людей любовь, как правило, – эпизод в ряду других дел текущего дня, а в романах ей придается такое значение, которое противоречит жизненной правде. Только для немногих мужчин любовь важная вещь в мире. И мужчины эти не принадлежат к самым интересным. Даже те женщины, для которых любовь – высшая цель, чувствуют к ним презрение. Женщинам это льстит, это волнует их, но они не могут отделаться от чувства, что такие мужчины-убогие создания.
Но даже в те краткие периоды, когда мужчина влюблен, он не перестает думать и о других вещах. Профессия, которая доставляет ему средства к жизни, продолжает привлекать его внимание, он занимается спортом, интересуется искусством. Он обладает способностью сосредоточиваться на том, чем он занят в данный момент, и его раздражает, если одно дело вторгается в другое. Только те люди отдаются любви целиком, которые несут бремя духовной опустошенности; любовь для них – средство забвения.
У Стриклэнда запросы пола занимали очень небольшое место. Это было не важно, это било скучно. Его душа стремилась к другому. У него бывали взрывы дикой отрасти, и иногда желание сжигало его тело но он ненавидел инстинкт, лишавший его власти над самим собой. Я думаю даже, что он ненавидел неизбежного соучастника своего опьянения. Когда он овладевал собой, он содрогался при виде женщины, которой он наслаждался. Его мысли устремлялись в далекие эмпирии, и он чувствовал в этой женщине ужас, который может быть, чувствует мотылек, с яркими крылышками, порхающий над цветами, к грязному кокону, из которого он только что с торжеством вылетел.
Я думаю, что искусство есть проявление полового инстинкта. Одни и те же эмоции возникают в человеческом сердце при виде красивой женщины, Неаполитанской бухты под золотистой луной и «Погребения» Тициана. Возможно, что Стриклэнд ненавидел нормальное проявление пола, потому что это казалось ему грубым по сравнению с удовлетворением от художественного творчества. Кажется странным даже мне самому, что я, описывая жестокого, себялюбивого, грубого и чувственного человека, прихожу к выводу, что он был идеалистом. Но факты неопровержимы.
Он жил беднее бедного рабочего. Работал гораздо больше. Он совершенно не ценил тех вещей, которые для большинства людей делают жизнь привлекательной и красивой. Он был равнодушен к деньгам, он нисколько не заботился о славе. Но вы не можете восхвалять его за то, что он сопротивлялся искушению пойти на какой-нибудь из тех компромиссов с обществом, на которые идет большинство из нас. У него просто не было никакого искушения. Ему никогда даже не приходило в голову, что компромисс возможен. Он жил в Париже более одиноко, чем анахорет в Фивской пустыне. Он ничего не требовал от своих ближних кроме того, чтобы они оставили его в покое. Он безраздельно отдавал себя поставленной им цели и, стремясь к ней, готов был пожертвовать не только собою, – на это способны многие, – но и другими. Он был во власти видения. Стриклэнд был отвратителен и в то же время велик.
При характеристике художников придается известное значение их взглядам на искусство, и здесь было бы уместно изложить то, что я знаю о мнениях Стриклэнда о великих мастерах прошлого. Боюсь, что мне известно и в этом отношении очень немногое. Стриклэнд не был словоохотлив и не обладал даром вкладывать свои мысли в крылатые фразы, запоминающиеся слушателями. Он не был остроумен. Его юмор, насколько видно из предыдущего, – если я хоть сколько-нибудь сумел воспроизвести его манеру говорить, – был язвителен. Его ответы были грубы. Он заставлял иногда смеяться тем, что говорил правду, но эта форма, юмора может иметь успех только в силу своей необычайности. Она перестает забавлять, если все начнут ею пользоваться. Стриклэнд не был – смею сказать – человеком очень интеллигентным, и его взгляды на живопись не особенно возвышались над средним уровнем. Я никогда не слыхал, чтобы он говорил о тех, чьи работы были аналогичны с его собственными, например, о Сезанне или Ван-Гоге, и очень сомневаюсь, видел ли он когда-либо их картины. Он мало интересовался импрессионистами. Их, техника поражала его, но я подозреваю, что он не считал их оригинальными художниками. Когда однажды Стреве долго и горячо говорил о великолепии Монэ, Стриклэнд сказал:
– Предпочитаю Винтергальтера.