Но я думаю, что он сказал это, чтобы разозлить Стреве, и если это так, то он вполне достиг своей цели. К сожалению, не могу сказать, что в его мнениях о старых мастерах было что-нибудь экстравагантное. В его характере было столько странного, что портрет его был бы законченнее, если его взгляды на старых мастеров оказались нелепыми. Мне хотелось бы приписать ему фантастические теории относительно его предшественников, и я с чувством некоторого разочарования признаюсь, что его мнения о них не отличались ничем от мнения большинства из нас. Не думаю, чтобы он знал Эль-Греко. Но он восхищался Веласкесом, Шардан очаровывал его, а Рембрандт приводил в экстаз, хотя некоторые вещи и раздражали его. Он описал мне раз впечатление от картины Рембрандта с такой грубостью, что я не могу повторить его слов. Несколько непонятен был, пожалуй, его интерес только к одному художнику – к Брюгелю старшему. Я знал о нем в это время очень мало, а Стриклэнд не умел хорошо выразить свои мысли.
Я случайно запомнил несколько его слов только потому, что они решительно ничего не объясняли.
– Да, он молодец, сказал Стриклэнд. – Бьюсь об заклад, что для него адской штукой было писать.
Когда позже я был в Вене и видел много картин Питера Брюгеля, мне показалось, что я понимаю, по – чему он привлек к себе внимание Стриклэнда. Перед этим художником также, очевидно, носилось видение какого-то иного мира, поражавшее его самого. Я набросал тогда много заметок о его картинах, намереваясь написать о нем, но потерял их и теперь помню лишь вызванное им чувство. Он, казалось, всегда видел родственные ему живые существа смешными и уродливыми и относился к ним с желчной злобой за их уродство; жизнь на его взгляд была смешением комичных и грязных явлений, достойных только смеха, и, однако, он сам от этого смеха становился печальным. Брюгель произвел на меня впечатление, человека, стремящегося выразить через посредство одного искусства такие чувства, которые можно было бы выразить лучше с помощью другого. Возможно, что неясное ощущение этого и вызвало симпатию в Стриклэнде. Может быть, оба они старались вложить в живопись идеи, более соответствующие литературе. Стриклэнду в это время было лет сорок семь.
Я сказал уже, что если бы я случайно не очутился на островах Таити, я, без сомнения, никогда не написал бы этой книги. Именно туда, после своих долгих скитаний, направился Чарльз Стриклэнд, и там он создал картины, на которые главным образом опирается его слава. Ни один художник, пожалуй, не достигает полного воплощения своей мечты, во власти которой он находится, и Стриклэнд, всегда терзаемый борьбой с техникой, сделал, может быть, меньше, чем другие для воплощения того видения, которое стояло перед его умственным взором; но на Таити условия оказались благоприятными для него. Он нашел в окружающей его обстановке элементы, необходимые для возбуждения его воображения. Последние картины дают, по крайней мере, намек на то, чего он искал. В них есть что-то новое и странное. Точно в этой далекой стране его дух, бродивший доселе по миру, не воплощаясь в реальные образы, нашел, наконец, себе телесную оболочку. Или, пользуясь избитой фразой, здесь Стриклэнд нашел самого себя.
Было бы вполне естественно, если бы мой приезд на отдаленный остров немедленно оживил во мне интерес к Стриклэнду, но моя работа, которой я был занят настолько поглощала мое внимание и делала меня равнодушным ко всему, что не входило в ее круг, что я только через несколько дней вспомнил о Стриклэнде и о его смерти на этом острове. Ведь я видел его последний раз пятнадцать лет назад, и прошло уже девять лет со дня его смерти. Но первые впечатления от Таити могли изгнать из моей головы и гораздо более важные касавшиеся лично меня дела. Даже через неделю я все еще не мог взять себя в руки.
Помню в первое мое утро на Таити я проснулся рано, и, когда вышел на террасу отеля, нигде еще не было никакого движения. Терраса была пуста. Я обошел кухню, но она была заперта, и на скамейке около двери спал мальчик-туземец. Очевидно, надежды на скорый завтрак не было и я спустился вниз, на берег моря. Китайцы уже возились в своих лавках. Небо было еще бледно, как это бывает перед зарей, и на лагуне лежала призрачная тишина. В десяти милях остров Муреа, подобно высокой крепости священного Грааля, хранил свою тайну.