Я отказывался верить своим глазам. Все мои дни после отплытия из Веллингтона казались необычайными, странными, призрачными. Веллингтон-чистенький, опрятный и вполне английский городок; он напоминает вам приморский портовый городок на южном берегу Англии. Когда мы отчалили от него, море бы бурно и в течение трех дней нашего плаванья не успокаивалось. Серые облака охотились друг за другом по небу. Затем ветер стих, и море стало спокойным. Тихий океан более пустынен, чем другие моря: его простор кажется безграничным, и самое спокойное плавание по нему кажется вам приключением. Воздух, которым вы дышите, – эликсир, подготавливающий вас к чему-то неожиданному. И ничто не может дать человеку более близкого намека на приближение к золотому царству фантазии, чем приближение к Таити. Сперва остров Муреа вырисовывается перед вами в своем дикой красоте, поднимаясь вверх среди водной пустыни, и кажется таинственным и нереальным, точно призрачное создание волшебной палочки. Со своими зазубренными вершинами этот остров-точно Монсеррат Тихого океана, и вы можете вообразить, что там полинезийские рыцари охраняют со странным ритуалом священные тайны, недоступные для грешных людей. Красота острова раскрывается по мере того, как уменьшающееся расстояние между островом и вами делает более отчетливыми прекрасные очертания его острых скалистых вершин. Но остров сохраняет всю свою таинственность даже тогда, когда вы проплывете мимо него; он точно замыкается в каменную неприступную суровость. И не показалось бы странным, если бы при ваших попытках найти выход среди рифов остров внезапно исчез и перед вашими глазами осталась только голубая пустыня Тихого океана. Таити – высокий зеленый остров с полосками более темного зеленого цвета, в которых вы угадываете молчаливые долины. Там, в их темной глубине, окутанной таинственностью, журчат и шумят холодные потоки, и вы чувствуете, что в этих тенистых ущельях жизнь с незапамятных времен шла все теми же неизменными путями. В этом есть что-то печальное и страшное.
Но впечатление это мимолетное, оно служит только для обострения радости этой минуты. Это нечто вроде тоски, которую вы замечаете в глазах клоуна, когда веселая толпа хохочет над его штуками; его губы улыбаются, и его шутки становятся веселее, потому что среди смеха зрителей он чувствует себя еще более одиноким. Таити улыбчив и приветлив; Таити – точно прелестная женщина, щедро раздающая свое очарование и красоту, и ничто не может быть приятней и веселей, чем вход в гавань Папити. Шхуны, привязанные к набережной, нарядны и чисты; маленький город, беленький и уютный, вытянулся вдоль бухты, и алые тамаринды, на фоне синего неба бросают вам свои яркие цветы, как крик страсти. Они так чувственны в своем бесстыдном порыве, что у вас захватывает дух. И толпа, переполняющая пристань, когда подходит пароход, весела и красива; это – шумная, жизнерадостная, жестикулирующая толпа; это-море коричневых лиц. Вы получаете впечатление ярко красочного движения на фоне сверкающей лазури неба. Все делается со страшным шумом; разгрузка багажа, таможенный осмотр. Кажется, что все улыбаются вам. Страшно жарко. Краски ослепляют вас.
Прошло всего несколько дней после моей высадки в Таити, когда я встретился с капитаном Никольсом. Он явился однажды утром, когда я завтракал на террасе отеля, и сам представился мне. Он слышал, что я интересуюсь Чарльзом Стриклэндом и пришел поговорить со мной о нем. На Таити слухи и сплетни распространяются так же быстро, как в маленьком английском городке; один-два вопроса, заданных мною о картинах Стриклэнда, быстро разнеслись повсюду. Я спросил моего гостя, завтракал ли он.
– Да, я рано пью кофе, – ответил он, – но немного виски я не прочь выпить.
Я позвал китайца-лакея.
– А вы не думаете, что это слишком рано? – спросил капитан.
– Это уж должны решить вы с вашей печенью, ответил я.
– Я ведь в сущности член общества трезвости, – заметил капитан, наливал себе добрых полстакана виски.
Когда он улыбался, были видны его сломанные желтые зубы. Это был очень худой человек среднего роста, с седыми коротко остриженными волосами, и жесткими седыми усами. Он не брился уже несколько дней. Его лицо было покрыто глубокими морщинами и стало коричневым от долгого пребывания на юге. Маленькие голубые глаза были необычайно хитры. Они быстро бегали, следя за каждым моим движением, и придавали ему весьма плутоватый вид. Но в настоящую минуту он был сама сердечность, сама дружба. Он был одет в забрызганный грязью костюм цвета хаки, и руки его, по-видимому, давно уже не знали воды и мыла.
– Я хорошо знал Стриклэнда, – сказал он, – откинувшись на спинку кресла и закурив сигару, которую я предложил ему. – Благодаря мне он и попал на эти острова.
– Где же вы встретились с ним? – спросил я.
– В Марселе.
– Что вы там делали?
Он заискивающе улыбнулся:
– Я, видите ли, оказался тогда без работы.