Никакие шутки не могли удержать его. В этом случае оказывались бессильны даже виски. А ведь он смело встречал ураган, тайфун и не колебался сражаться с десятком безоружных негров, вооруженный только револьвером. Иногда миссис Никольс присылала в отель свою дочь, бледное мрачное дитя, лет семи.
– Мама зовет тебя, – говорила она жалобно.
– Хорошо, милая, – отвечал капитан Никольс.
Он вскакивал и шел за дочерью.
Я полагаю, это прекрасный пример торжества духа над материей, и мое поражение имело, по крайней мере, моральную выгоду.
Я постарался связать вместе отдельные эпизоды жизни Стриклэнда, рассказанные мне капитаном Никольсом, и передаю их, по возможности, последовательно.
Стриклэнд и Никольс познакомились в конце зимы того года, когда я последний раз видел Стриклэнда в Париже. Что случилось с ним в течение нескольких месяцев между этими двумя моментами, я не знаю, но жизнь его, очевидно, была очень тяжела, так как капитан впервые увидел Стриклэнда в ночлежном доме при монастыре в Марселе. В это время в Марселе происходила стачка, и Стриклэнд, прожив последнее, что у него было, не мог, очевидно, заработать даже той ничтожной суммы, какая нужна была ему для поддержания его тела и души.
Ночлежный дом представлял собою большое мрачное каменное здание, где беднякам и бродягам давалась постель в течение одной недели, если бумаги у них были в порядке и если они могли доказать дежурным монахам, что они рабочие. Капитан Никольс сейчас же заметил Стриклэнда, выделявшегося в толпе, ждавшей у ворот, своим ростом и оригинальной внешностью. Все нетерпеливо ждали той минуты, когда откроют двери; одни ходили взад и вперед, другие стояли, опираясь на стену, третьи сидели на краю тротуара, спустив ноги в канаву. Когда они были впущены к контору, Никольс услышал, как монах, просматривавший бумаги, обратился к Стриклэнду по-английски. Но капитану не удалось поговорить с Стриклэндом, потому что как только он вошел в общий зал, сейчас же вслед за ним явился монах с толстой библией в руках, взошёл на кафедру, стоявшую в конце комнаты, и начал вечернее богослужение; это должны были выносить несчастные отверженцы как плату за свой приют. Капитан и Стриклэнд попали в разные спальни. В пять часов утра здоровенный монах выбросил капитана из постели, и, когда капитал убрал свою постель и умылся, Стриклэнд уже исчез. Около часу капитан бродил по улицам, дрожа от холода, а затем отправился на площадь Виктора Желю, где обычно собираются матросы, ищущие работы. Капитан опять увидел Стриклэнда, спавшего у пьедестала статуи. Он дал ему пинка, чтобы разбудить его.
– Пойдем, позавтракаем, товарищ, сказал он.
– Убирайся к дьяволу, – отвечал Стриклэнд.
Я узнал лаконичный стиль Стриклэнда и поверил в Никольса как в достоверного свидетеля.
– Забастовал? – спросил капитан.
– Проваливай, – отвечал Стриклэнд.
– Пойдем, я тебе достану завтрак.
После минутного колебания Стриклэнд встал, и они пошли в столовую «Ломоть хлеба», где голодающим давали по куску хлеба, но они должны были съедать его тут же; уносить с собою было запрещено; затем они отправлялись в другую столовую, под названием «Ложка супа», где в течение одной недели бедняки могли получать в одиннадцать часов утра и в четыре часа дня тарелку жидкого соленого супа. Оба здания стояли далеко друг от друга, так что только очень голодные люди могли соблазниться таким завтраком.
Они позавтракали вместе, и так началась странная дружба Чарльза Стриклэнда и капитана Никольса.
Они провели в Марселе в обществе друг друга около четырех месяцев. Их жизнь была лишена всяких приключений, если под приключением вы понимаете какие-то неожиданные и потрясающие события. Их дни были неизменно заняты поисками заработка, чтобы получить несколько грошей на оплату ночной койки и куска хлеба и заглушить муки голода. Мне хотелось бы привести яркие рассказы в живой передаче капитана Никольса, – они могли бы составить интересную книжку о жизни на дне приморского города, а из разговоров, которые вкладывал Никольс в уста своих действующих лиц, можно было бы ознакомиться с полным и точным словарем жуликов. Но я должен ограничиться лишь немногими эпизодами. Из рассказов капитана я вынес впечатление, что это была жизнь грубая, напряженная и красочная. Рядом с этим рассказом Марсель, который я знал шумным и солнечным, с его комфортабельными отелями и ресторанами, наполненными сытой толпой, показался мне пошлым, обыкновенным и робким. Я позавидовал людям, видевшим собственными глазами такие стороны жизни, которые описывал мне капитан Никольс.