Когда двери ночлежного дома закрылись перед ними, Стриклэнд и капитан обратились к гостеприимству и услугам некоего Тэф-Билля. Это был хозяин приюта для матросов, громадный мулат с тяжелым кулаком, который давал пищу и убежище оставшимся без работы голодным матросам, пока он сам не находил для них места. Стриклэнд и Никольс прожили у мулата целый месяц, спали на полу вместе с десятком других безработных – шведами, неграми, бразильцами, – в тех двух комнатах, совершенно пустых, которые мулат отвел в своем доме для своих пансионеров. Каждый день они отправлялись с ним на площадь Виктора Желю, куда приходили и капитаны пароходов в поисках рабочих рук. Тэф-Билль был женат на американке, толстой и грязной, неизвестно как дошедшей до такой степени падения. Каждый день матросы должны были по очереди помогать хозяйке в домашних работах. Капитан Никольс считал, что Стриклэнд ловко избавился от этой унизительной обязанности, написав портрет Тэф-Билля, и мулат не только уплатил за холст, краски и кисти, но еще дал Стриклэнду фунт контрабандного табаку в качестве платы. Эта картина долго украшала стены грязного дома где-то около набережной Жолиет, а теперь, вероятно, продана по крайней мере за 1500 фунтов стерлингов.
У Стриклэнда была мысль поступить на какое-нибудь парусное судно, направляющееся в Австралию или Новую Зеландию, и оттуда добраться до Самоа или Таити. Я не знаю, почему он решил попасть в южные моря, но я помню, что давно уже воображение его тревожил какой-то остров, весь зеленый и солнечный, окруженный морем, более голубым, чем северные моря. Я думаю, что Стриклэнд держался за капитана Никольса потому, что тот знал такие острова, и, вероятно, капитан Никольс и убедил его, что ему лучше всего отправиться на Таити. Видите ли, Таити принадлежит французам, – объяснил мне капитан, – а французы не такие чертовские формалисты, как англичане. Мне показалось, что я понял его мысль. У Стриклэнда не было нужных бумаг, но такие пустяки не смущали Тэф-Билля, когда он мог заработать (он брал жалование за весь первый месяц у матроса, которого устраивал на работу), и он достал Стриклэнду бумаги одного английского кочегара, который очень кстати умер недавно в доме у мулата. Но капитан Никольс и Стриклэнд обязательно хотели ехать на восток, а работа случайно представлялась лишь на пароходах, едущих на запад. Стриклэнд дважды отказался от службы на судах, отплывающих в Соединенные штаты, и один раз на угольнике, идущем в Нью-Кэстль. Тэф-Билль не переносил упрямства, особенно когда это было ему невыгодно, и вслед за последним отказом выгнал и Стриклэнда и капитана из своего дома. Они опять очутились на улице.
Хотя обед у Тэф-Билля был очень скудный и его нахлебники вставали из-за стола почти такими же голодными, как и садились за него, но капитану и Стриклэнду пришлось все-таки пожалеть и о нем. Они узнали теперь, что такое голод. Ночлежный дом и «Ложка супа» были для них закрыты, и они питались только хлебом, который получали из столовой «Ломоть хлеба». Спали, где придется, – иногда в пустом вагоне, на запасных путях на станции, иногда на возах около товарных складов. Но было адски холодно, и, продремав часа два, нужно было снова бегать по улицам. Особенно страдали они от отсутствия табака; капитан не мог существовать без курения и собирал окурки папирос и сигар на улицах и у входа в кафе.
– Да, я курил тогда всякую гадость, – прибавил капитан, философски пожимая плечами и беря у меня из ящика сразу две сигары, – одну в рот, а другую в карман.
Иногда им удавалось заработать немного. Когда приходил почтовый пароход, то капитан Никольс, завязав знакомство со старшим матросом, распределяющим работу, старался получить работу для себя и Стриклэнда в качестве грузчиков. Если это был английский пароход, то матросы иногда пускали их к себе в каюту и угощали завтраком. Но если они попадались на глаза офицерам, то те выгоняли их вон: не обходилось тогда и без пинков.
– Ну, пинки – это ничего, – сказал капитан Никольс, – лишь бы быть сытым. Офицер вполне прав в таком случае: он должен думать о дисциплине.
Я представил себе картину, как Никольс летит вниз по лестнице от пинка рассвирепевшего офицера и в качестве истого англичанина восхищается дисциплиной английского торгового флота. Иногда они подрабатывали на рыбном рынке. Как-то раз им удалось получить по франку за погрузку ящиков с апельсинами на набережной. В другой раз улыбнулось счастье: потребовались маляры для окраски судна, только что прибывшего с острова Мадагаскара и шедшего вокруг мыса Доброй Надежды; они провели несколько дней, вися на доске у борта судна и покрывая краской его заржавленные бока. Это должно было вызвать у Стриклэнда язвительные замечания.
Я спросил Никольса, как. переносил Стриклэнд все эти лишения.
– Никогда я не слыхал от него ни одного сердитого слова, – отвечал капитан. – Иногда он бывал, конечно, хмурым, но, когда у нас порой не было ни крошки хлеба с утра во рту и ни копейки в кармане, чтобы переночевать у китайца, он был весел как сверчок.