В кабачке, где сидели Стриклэнд и Никольс, механическое пианино громко отбарабанивало танцы. Кругом за столиками разместились посетители: несколько буянящих матросов и группа солдат; посреди комнаты в тесной куче танцевало несколько пар. Бородатые матросы с бронзовыми лицами и громадными узловатыми руками сжимали в тесных объятиях женщин, с которыми танцевали. На них не было ничего, кроме рубашек. Стоял оглушительный гам. Люди пели, хохотали. А когда мужчина целовал долгим поцелуем сидящую у него на коленях девицу, английские матросы начинали пронзительно свистеть и оглушали всех. Воздух был тяжел от пыли, которую поднимали тяжелые сапоги мужчин, и сер от табачного дыма. Было жарко. За прилавком сидела женщина, спокойно кормившая грудью ребенка. Лакей, малорослый юноша с плоским, изрытым оспою лицом, бегал взад и вперед с подносом, уставленным кружками пива. В кабачок вошел Тэф-Билль в сопровождении двух громадных негров, и было ясно, что он уже на три четверти пьян. Он искал ссоры. Задел стол, за которым сидели трое солдат и опрокинул стакан пива. Началась горячая перебранка, появился хозяин кабачка и приказал Тэф-Биллю убираться вон. Это был вспыльчивый малый, не допускавший глупостей со стороны своих посетителей, и Тэф-Билль поколебался. Он боялся ссориться с трактирщиком, потому что полиция была на стороне последнего, и, выругавшись, повернулся к двери. Вдруг он заметил Стриклэнда и шагнул к нему. Не говоря ни слова, он плюнул ему в лицо, а Стриклэнд швырнул в него стаканом пива. Танцующие моментально остановились. Одно мгновение была полная тишина, но, когда Тэф-Билль бросился на Стриклэнда, жажда борьбы охватила всех, и началась общая свалка. Столы были перевернуты, стаканы полетели на пол. Поднялся адский шум. Женщины выскочили на улицу или спрятались за стойку. С улицы смотрели любопытные. Слышались ругательства на всех языках, звуки крепких ударов, крики; а посреди комнаты яростно дрались человек десять мужчин. Внезапно явилась полиция, и все, кто мог, постарались ускользнуть. Когда кабачок был более или менее очищен, оказалось, что Тэф-Билль лежал на полу без сознания с громадной раной на голове. Капитан Никольс вытащил на улицу Стриклэнда, истекавшего кровью от раны на руке; его платье было растерзано, лицо залито кровью от удара, полученного в нос.
– Знаешь, тебе лучше уехать из Марселя прежде, чем Тэф-Билль выйдет из больницы, – сказал капитал Стриклэнду, когда они добрались до «Головы китайца» и почистились.
– Это, пожалуй, лучше петушиного боя, – сказал Стриклэнд.
Я представил себе его насмешливую улыбку при этих словах.
Капитан Никольс был в тревоге. Он знал мстительность Тэф-Билля. Стриклэнд дважды унизил мулата, а мулат был не таков, чтобы забыть это. Мулат теперь будет действовать осторожно и ждать. Он не будет спешить, но в одну прекрасную ночь Стриклэнд получит удар ножом в спину, а через день или два тело неизвестного бродяги будет выловлено из грязной воды в бухте. Капитан пошел на следующий день к дому Тэф-Билля и навел справки.
Тэф-Билль все еще был в больнице, но его жена, которая видела его, сказала, что он поклялся убить Стриклэнда, как только выйдет из больницы. Прошла неделя.
– Я всегда говорю, – продолжал задумчиво капитан Никольс, – если ты бьешь человека, то бей сильнее, чтобы он дольше болел. Тогда у тебя, по крайней мере, будет время подумать о том, что делать дальше.
Но Стриклэнду вдруг повезло. На пароходе, отправлявшемся в Австралию, потребовался неожиданно кочегар, так как прежний в припадке белой горячки бросился в море около Гибралтара.
– Спеши, брат, скорей в порт, – сказал капитан Стриклэнду, – и подписывай контракт. Бумаги у тебя, к счастью, есть.
Стриклэнд немедленно отправился на пароход, и капитан больше его не видел. Пароход стоял в Марселе всего шесть часов, и вечером капитан смотрел на исчезающий вдали дым из труб парохода, резавшего волны по направлению к востоку.
Я рассказал все, что слышал от капитана, насколько мог полнее и лучше, потому что меня прельщает контраст этих эпизодов с той жизнью, которую Стриклэнд вел в Лондоне на Ашлей-Гардепс, когда он возился только с фондами и акциями: но я прекрасно знаю, что капитан Никольс – отъявленный лгун и возможно, что в его рассказах нет ни одного слова правды. Я не был бы удивлен, если бы оказалось, что он никогда в своей жизни не видал Стриклэнда и что его знакомство с Марселем основано лишь на описаниях, вычитанных из иллюстрированных журналов.
На этом я предполагал закончить свою книгу. Первоначально я думал начать ее с описания последних лет жизни Стриклэнда на Таити и его ужасной смерти, а затем перейти к тому, что мне известно было о его первых шагах как художника. Я думал так построить мою книгу не из простого каприза, а потому, что я хотел расстаться со Стриклэндом тогда, когда его одинокая душа была полна невесть какими мечтами, которые влекли его к Неизвестному, воспламенявшему его воображение.