Меня прельщал его образ: образ человека, отправляющегося в сорок семь лет, когда большинство людей уже успокоились в тихой пристани, – в Новый Свет. Я видел его среди серого моря, пенящегося под порывами Мистраля, следящего за исчезающим берегом Франции, которую ему не суждено было увидеть снова. Я думал, что было нечто благородное в его поведении и в бесстрашии его души. Я хотел закончить книгу так, чтобы в последних строках звучала надежда. Это должно было подчеркнуть непобедимость духа в человеке. Но мне это не удалось. Я никак не мог построить моего рассказа и, после нескольких неудачных попыток, отказался от первоначального плана.
Я начал книгу обычным приемом и решил просто рассказать, что я знал о жизни Стриклэнда, в той последовательности, как я знакомился с фактами. Но в моем распоряжении только отдельные куски жизни Стриклэнда. Я нахожусь в положении биолога, который по одной кости должен восстановить не только весь внешний вид исчезнувшего животного, но также и его привычки. Стриклэнд не производил особого впечатления на людей, встречавшихся с ним на Таити. Для них он был просто матрос-бродяга, который вечно нуждался в деньгах и отличался от других лишь тем, что писал картины, казавшиеся всем нелепыми. Только спустя много лет, когда на остров приехали агенты крупных торговцев картинами из Парижа и Берлина в поисках произведений Стриклэнда, таитяне поняли, что среди них жил замечательный человек и великий художник. Они вспомнили, что могли купить за гроши его картины которые теперь стоили бы громадные суммы, и не могли простить себе, что упустили такой счастливый случай. Я встретил одного еврея, торговца, по имени Коген, который оригинальным путем получил одну картину Стриклэнда. Коген был маленький старый человечек, французский гражданин, с любезными глазами и приятной улыбкой, наполовину купец, наполовину моряк; у него была своя небольшая шхуна, на которой он смело плавал между Паумотусом и Маркизскими островами, привозя на острова различные товары и забирая там копру, перламутровые раковины и жемчуг. Я зашел к нему потому, что мне сказали, что у него дешево продается крупный черный жемчуг. Когда я узнал, что цена превышает мои средства, я заговорил с ним о Стриклэнде. Он сказал, что хорошо знал его.
– Я интересовался им, потому что он был живописец, – сказал Коген. – У нас не часто можно встретить живописцев, и я очень сожалел, что Стриклэнд такой плохой художник. Я дал ему работу. У меня есть небольшая плантация на Мысе и мне нужен был белый надсмотрщик; туземцы здесь совсем не работают, если над ними нет белого надсмотрщика. Я сказал Стриклэнду: «У вас будет много свободного времени для живописи, и вы сможете заработать немного денег». Я знал, что он голодал и предложил ему хорошее жалованье.
– Вряд ли он был хорошим надсмотрщиком, – улыбаясь сказал я.
– Я не обращал на это внимания. Я всегда питал симпатию к художнику. Это у меня в крови. Но Стриклэнд пробыл у меня всего несколько месяцев. Как только он заработал достаточно денег, чтобы купить краски и холст, он сейчас же ушел от меня. Здешние живописные места захватили его, и ему хотелось всецело отдаться работе. Но мы продолжали изредка встречаться. Он иногда бывал в Папити и, заняв у кого-нибудь деньги, исчезал опять. Однажды он зашел ко мне и попросил дать ему взаймы двести франков. Было видно. что он не ел по крайней мере неделю, и я не мог отказать ему. Конечно, я никогда не думал, что получу эти деньги. Приблизительно через год он пришел опять ко мне и принес картину. Он не упомянул ни одним словом о своем долге и сказал только: «Вот вам картина, на которой я написал вам вашу плантацию». Я посмотрел на картину и не знал, что сказать, но все-таки поблагодарил его, а, когда он ушел, показал картину жене.
– Что это была за картина? – спросил я.